Меню

Какого цвета глаза у эдгара по



Эдгар По и его странности

Неочевидные факты о знаменитом писателе

Рассказы Эдгара Аллана По повлияли на творчество таких знаменитых писателей, как Жюль Верн, Артур Конан Дойл и Говард Филлипс Лавкрафт. Его произведения ценили и маститые критики, и простая публика. Однако биография литератора подчас не уступала новеллам, написанным По. Мы решили рассказать о самом странном и загадочном американском писателе.

В рассказах Эдгара По юные барышни умирают с завидной регулярностью. Писатель рано стал сиротой, его мать, актриса Элизабет Арнольд Хопкинс По, умерла от туберкулеза в 24 года на пике своей карьеры. Возможно, именно эта трагедия и положила начало лейтмотиву смерти в творчестве будущего литератора. О своем интересе к этой теме По признавался в эссе «Философия творчества». По злой иронии судьбы в таком же возрасте и от той же болезни скончалась жена писателя Вирджиния, после чего он стал заметно реже обращаться к этому мотиву.

После смерти матери будущий писатель рос в доме четы Алланов — зажиточных торговцев из Ричмонда. Мальчик никогда ни в чем не нуждался. Ему покупали игрушки и вещи, нанимали учителей. Однако после поступления в Виргинский университет, где По пристрастился к алкоголю и картам, отношения с отчимом разладились. После череды крупных семейных скандалов Джон Аллан лишил приемного сына наследства. Биографы полагают, что рассказ «Метценгерштейн», в котором заглавный герой убивает своего врага — патриарха рода Берлифитцингов, это попытка отомстить отчиму за его холодность.

Из-за пристрастия к алкоголю и частым депрессиям он несколько раз был уволен с поста главного редактора крупных литературных журналов. По одной из версий, запой помешал его встрече с сыном президента Тайлера, который должен был устроить писателя на работу. Сам По объяснял это недоразумение своей болезнью.

Даже сегодня не каждый знает, что такое конхология , а уж в XIX-то веке об этой науке слышали лишь единицы. Тем не менее, когда Эдгару По предложили написать книгу о морских раковинах, опираясь на консультации заказчика (специалиста в этой области), литератор согласился. «Первая книга конхолога, или Система меловой мелакологии» вышла в свет в 1839 году. Автором значился только По, и это послужило поводом для скандала: писателя обвинили в плагиате. Он, якобы, просто отреферировал аналогичный труд, вышедший шестью годами ранее. Однако в письмах литератор утверждает, что в свой труд он включил множество новых видов.

Разумеется, Эдгар По не был специалистом по ракушкам, но тема моря его очень интересовала. Единственный оконченный роман По — «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» — рассказывает о дальнем плавании. Ранее он обращался к этой теме в рассказе «Рукопись, найденная в бутылке», а в 1841 году — в «Низвержении в Мальстрём». Исследователи творчества писателя считают, что во всех «морских» произведениях автора путешествие символизирует процесс самопознания.

Эдгар По — король мистификаций! И поскольку в своих рассказах-небылицах он много внимания уделял техническим подробностям, то читатели верили ему безоговорочно. Так, новелла «Приключения с воздушным шаром» была опубликована в разделе «Экстренные новости» газеты The New York Sun.

«Субботним утром, когда новость была объявлена, толпа на площади вокруг редакции Sun буквально осаждала здание; вход был заблокирован — невозможно было войти в редакцию или выйти из нее от восхода и примерно до двух часов пополудни. Мне не случалось наблюдать подобного ажиотажа вокруг какого-либо издания. Лишь только первые газеты появились, их раскупили, соглашаясь на любую цену. Весь день я тщетно пытался раздобыть себе экземпляр. Было весьма забавно, однако, слышать комментарии тех, кто прочел «экстренное сообщение»,- рассказывал Эдгар По в письме в редакцию другой газеты, Columbia Spy.

Что же случилось? Все просто: писатель опубликовал одну из своих вымышленных историй, сюжет которой подсказал ему известный в то время воздухоплаватель Джон Уайз, под кричащим заголовком, в нужном месте, снабдив множеством правдоподобных деталей. Газетные утки в то время только вошли в моду и не считались зазорными.

По был противником «письма по вдохновению». Многие его знаменитые произведения были написаны на злобу дня, имели множество отсылок к научным достижениям. Так, в эссе «Философия искусства» писатель подробно рассказал, как создавал «Ворона» — самое известное свое стихотворение. Каждый эпитет стихотворения тщательно продуман.

Еще одно легендарное произведение — рассказ «Золотой жук» — был написан во время моды на криптографию. Несомненно, По знал об этом и не только подарил своим читателям историю на актуальную тему, но и способствовал развитию криптографии в дальнейшем. В «Золотом жуке» писатель создал простейший код, который разгадал его герой, а после публикации рассказа в журнале Alexander’s Weekly Messenger предложил читателям присылать ему свои собственные шифры.

Источник

Эдгар Аллан По

Об авторе

Эдгар Аллан По – американский писатель, поэт, литературный критик, редактор, представитель американского романтизма. Создатель жанра психологической прозы и формы современного детектива. Автор мистических рассказов, а также стихотворения «Ворон».

Начало самостоятельной жизни

Эдгар Аллан По родился 19 января 1809 года в Бостоне. Его родители, бродячие актеры, умерли, когда сыну было всего два года. Осиротевшего мальчика усыновил зажиточный купец Джон Аллан. Эдгар рос в богатой обстановке. Он получил хорошее образование: окончил Лондонский пансион, американский колледж и университет Ричмонда.

В 1826 году между Эдгаром и его приемным отцом произошел конфликт, после которого молодой человек начал самостоятельную жизнь. Он скитался по городам, опубликовал под псевдонимом сборник стихотворений, а затем поступил на армейскую службу.

Литературная деятельность

Вернувшись из армии, юноша подрабатывал в многочисленных периодических изданиях, чтобы прокормить себя. Его стихотворения не пользовались особым успехом у издателей, зато новелла «Рукопись, найденная в бутылке» сразу была размещена на первых страницах публикаций. После этого жизнь писателя стала налаживаться. Он переехал в Филадельфию и устроился работать редактором местного журнала.

Свободное время автор посвящал творчеству и вскоре опубликовал двухтомник «Гротески и арабески». Но настоящая популярность к нему пришла после появления поэмы «Ворон» (1845). Писателя пригласили работать в престижный журнал, который вскоре обанкротился.

Несмотря на жизненные трудности, Эдгар По стал настоящим мастером новеллы. Из-под его пера вышли трагические, юмористические, пугающие и фантастические произведения:

  • «Убийство на улице Морг»;
  • «Маска красной смерти»;
  • «Падение дома Ашеров»;
  • «Золотой жук» и другие.

Последние годы жизни автор провел, переживая творческие успехи и падения. Несмотря на психическое расстройство, он продолжал писать до самой смерти. 7 октября 1849 года писатель скончался.

На ЛитРес можно прочесть все книги Эдгара Аллана По онлайн или прослушать их в аудиоформате. Электронные версии многих произведений доступны бесплатно.

Источник

Эдгар Аллан По

…Порвана связь с горячкой,
что жизнью недавно звалась.
Эдгар По

Человек, носивший в своем сердце такую остроту и сложность,
неизбежно должен был страдать глубоко и погибнуть трагически,
как это и случилось в действительности.
Константин Бальмонт

В его глазах фиалкового цвета
Дремал в земном небесно-зоркий дух.
И так его был чуток острый слух,
Что слышал он передвиженье света.
Константин Бальмонт

Год назад в США широко отмечали двухсотлетие со дня рождения американского сказочника и песнопевца, национального поэта Эдгара Алана По, родоначальника символизма и нескольких новых литературных жанров, одного из первых профессиональных писателей страны, живших исключительно литературным трудом. Страна громко и празднично воздавала должное величайшему гению, не понятому и не оцененному на родине при жизни. Ведь жизнь Эдгара По была бесконечной трагедией, напоминающей дурной сон или сцены театра абсурда. У самого Эдгара По по этому поводу есть такие строки:

Ужели всё — и сон и бденье —
Лишь сновиденье в сновиденье?

Жизнь и смерть автора, который дал миру «Ворона» «Улялюм» и «Колокола», всегда привлекала к себе внимание обилием загадок и тайн, количество которых, как мы увидим, только увеличивается со временем. Надо иметь в виду, что биография Эдгара По на долгие времена была деформирована недоброжелателями и даже последователями-символистами, превращена в неправдоподобный миф, в «легенду о По», чему во многом способствовала его яркая, болезненная и сотрясаемая трагическими страстями жизнь. Юджин Л. Дидье в книге «Культ По» (1902) подытожил итоги своих изысканий следующим образом:

После долгого, основательного изучения жизни Эдгара А. По в течение 25 лет, я могу с уверенностью сказать о том, что этот человек не был ни «дьяволом», которым его рисуют ранние биографы, ни «святым», которым стараются представить его некоторые позднейшие исследователи. Он не был ни «злым гением», ни «падшим ангелом». Он был необыкновенным человеком уникального таланта — со всеми слабостями, которые зачастую присущи гениям. Щедро наделенный редким интеллектуальным даром, он был несчастной жертвой жизненных обстоятельств. Потерявший родителей в самом раннем возрасте, он был усыновлен человеком, который воспитал его в роскоши как своего наследника и баловня Фортуны. И вдруг в возрасте 20 лет По оказался выброшен на улицу без гроша в кармане. После этого началась долгая, безвыходная, бесконечная борьба за существование. Перо было его оружием, литература — ремеслом, бедность — судьбой, слава — компенсацией… Невозможно предсказать, перестанет ли фигура Эдгара По считаться культовой в мире литературы, поскольку его культ еще даже не достиг своего пика… В тот момент, когда я пишу эти строки, в мире появилось 17 новых изданий произведений По.

Эдгар По появился на свет в Бостоне 19-го января 1809 года, давшего миру целую гроздь знаменитостей (Линкольн, Гладстон, Элизабет Броунинг, Тэннисон, Шопен, Мендельсон, Дарвин, Гоголь). Он происходил из древнего ирландского рода. Его прадед по отцовской линии переселился в США, а дед отличился во время Войны за независимость. Последний дослужился до должности квартирмейстера армии, но семейное мифотворчество произвело его в «генералы». Об уважении к этому человеку свидетельствует красноречивый факт: знаменитый соратник Вашингтона генерал Лафайет, посетив могилу деда поэта в Балтиморе, патетически воскликнул: «Здесь покоится благородное сердце!».
Эдгар появился на свет в семье беспутного старшего сына «генерала» Дэвида По и английской красавицы-актрисы Элизабеты Арнольд. В жилах Эдгара По слились богатые токи ирландской, шотландской, английской и американской крови, и, возможно, именно такой «коктейль» определил его характер и судьбу.
Скоропалительный брак родителей поэта нельзя назвать счастливым: бродячая жизнь провинциальных актеров с ее нищетой, малыми детьми, ранней смертью сначала отца, а вскоре и матери от болезни нищих — чахотки…
Мать и отец Эдгара играли в водевилях и фарсах. Даровитая мать была великолепной певицей и слыла первой красавицей театра. Эдгар любил мать и как-то сказал, что ни один граф никогда не был так горд своим графством, как он своим происхождением от женщины, посвятившей театру короткую карьеру своего гения и красоты. Поэт никогда не расставался с медальоном, в котором хранил лик матери.
Отец Эдгара Дэвид По не отличался ни особым талантом, ни здоровьем. Он умер то ли от чахотки, то ли от пьянства, оставив жену с тремя детьми — мал-мала меньше (младшая сестра Эдгара родилась после смерти отца). Семья влачила убогое существование, и матери приходилось выбиваться из последних сил, дабы как-то прокормиться. Она с Эдгаром были любимцами труппы, всемерно помогавшей овдовевшей матери продержаться в последние месяцы ее жизни.
Став сиротой в двухлетнем возрасте, Эдгар по воле случая оказался на попечении семьи богатого и бездетного табачного коммерсанта из Ричмонда Джона Аллана и его жены Фрэнсис. Сохранился рассказ о посещении Алланами любимицы публики, умиравшей мистрис По, которую они нашли в нищенском помещении на соломенной постели. В доме не было ни денег, ни пищи, ни дров, всё имущество уже находилось в закладе, несчастную мать окружали полуодетые и полуголодные дети, а младший ребенок был в полном оцепенении, ибо старуха, за ним присматривавшая, дабы успокоить младенца, накормила его хлебом, смоченным в джине…
С раннего детства Эдгара всё интересовало, детская любознательность не знала границ, он был умен и всеяден не по годам. Эдгар рос живым и смышленым ребенком, так что Фрэнсис Аллан могла гордиться приемышем, рано проявившим разнообразные таланты и необыкновенную находчивость. Он тоже привязался и полюбил Фрэнсис Аллан но, неизменно принимая ее сторону в семейных спорах, только усиливал растущее раздражение опекуна.
В июне 1815 года мистер Аллан с семьей отправились в Англию и задержались там на целых пять лет, что позволило юному Эдгару получить европейское образование, выучить математику и несколько языков, а, главное, полюбить английскую поэзию.
В автобиографической новелле «Вильям Вильсон» Эдгар По ярко передал формирование психологии ребенка того времени: «Чувства мои в детстве были, наверное, не менее глубоки, чем у зрелого человека, ибо их отпечаток, который я нахожу в своей памяти, ясен и чист, как рельефы на карфагенских медалях».
В этой новелле описаны бытовые подробности его «английской» жизни — окружавшая школьный участок высокая каменная стена, утыканная битым стеклом, массивные ворота с приваренными железными шипами, прогулки по воскресеньям колонной к соседней церкви и обратно — как в остроге. Обращаю внимание на кафкианские мотивы этой новеллы — присутствие незримой, но всемогущей силы порабощения личности, отчаянной и безнадежной борьбы за физическое выживание, явно ощутимого экзистенциального абсурда бытия.
Тем не менее пятилетнее пребывание в Англии много дало мальчику, возможно даже помогло ему найти себя как поэта: «Грезить, — восклицал позже Эдгар По в рассказе «Свидание», — грезить было единственным делом моей жизни, и я поэтому создал себе, как вы видите, беседку грез».
Позже Чарльз Диккенс отозвался о состоявшемся писателе как единственном блюстителе «грамматической и идиоматической чистоты английского языка» в Америке. Кстати, в Лондоне семья жила неподалеку от домов начинающих английских поэтов Байрона и Шелли.
В 1820 году семья вернулась в Вирджинию, а полученные от заграницы и морского путешествия впечатления нашли отражение в ранних стихах подростка. Большинство школьных сверстников уже тогда отмечали смелость, экстравагантность, и своенравие — черты характера, которые Эдгар сохранил на всю жизнь.
В школе Эдгар проявил себя блестящим учеником и спортсменом, но сверстники недолюбливали его из-за высокомерия и своеволия. Опекун также не питал к мальчику глубоких чувств, так что он рос в суровой атмосфере изоляции и отсутствия ласки, что не могло не отразиться на впечатлительной душе подростка, рождавшей горечь и недоумение. Прагматичный опекун видел в Эдгаре продолжателя семейного бизнеса и будущего юриста-защитника интересов фирмы, но никак не поэта, фантазера и мечтателя.
Воспитание в чужой семье наложило глубокий отпечаток на личность Эдгара: в результате пребывания в семье Алланов у мальчика на многие годы развилось чувство, что он ест чужой хлеб. Позже комплекс неполноценности перерос в болезненную гордость, ставшую основной чертой его характера. Впрочем, смышленый, талантливый и красивый мальчик обладал позитивной харизмой, так что даже меркантильный и черствый опекун временами поддавался его обаянию.
Видимо, зоркий ум юноши очень рано подметил несоответствие между внутренними достоинствами отдельной личности и недобрым отношением к ней посторонних. Впоследствии многие будут недолюбливать поэта за ирландскую combativeness (драчливость, агрессивность), которая постепенно источит его собственную душу. Не потому ли острая чувствительность к чужой доброте станет одной из самых выдающихся черт характера Эдгара По?
Первой юношеской любовью 15-летнего Эдгара оказалась мать его младшего друга миссис Джейн С. Степард, женщина редкой красоты и душевной тонкости, приведшей ее к душевному расстройству. Джейн была вдвое старше Эдгара, и в ней он обрел в одном лицем новую мать, музу и небесную любовь. Он боготворил эту женщину, поражавшую классической строгостью черт лица, грациозностью и редкой начитанностью. Ранняя смерть тридцатилетней женщины в 1824 году стала для Эдгара ударом безжалостной судьбы, преследующей поэта на протяжении всей недолгой жизни. Прекрасной эпитафией этой женщине стали отроческие стихи Эдгара «К Елене», в которых детская наивность переплетена со зрелой глубиной чувств.

К ЕЛЕНЕ
Елена, красота твоя
Мне — словно парус морякам,
Скитальцам, древним, как земля,
Ведущим корабли в Пергам,
К фригийским берегам.

Как зов Наяд, мне голос твой
Звучит за ропотом глухим
Морей, ведя меня домой,
К сиянью Греции святой
И славе, чье имя — Рим.

В алмазной раме у окна
Вот ты стоишь, стройна, как взмах
Крыла, с лампадою в руках Психея! —
не оставь меня
В заветных снах!

В 1823 г., еще будучи школьником, он встретил первую «равную» любовь и вскоре испытал глубокое разочарование. Сара Эльмира Ройстер, юная 14-летняя девушка, тоже полюбившей и высоко оценившая его, позже писала: «Он был одним из самых очаровательных и утонченных людей, которых я когда-либо видела. Я восхищалась им более чем каким-либо человеком». Он уезжал учиться в университет, увозя ее тайное обещание стать по возвращении его женой.
Вирджинский университет, который американцы назвали Оксфордом Нового Света, был незадолго до этого основан Президентом Джефферсоном в городе Шарлотсвилле. Став студентом в феврале 1825 года, он написал Эльмире несколько писем, но отец девушки, один из компаньонов Аллана, перехватил их, так и не передав дочери. Она узнала о письмах много лет спустя уже после своего вынужденного замужества, но тогда Эдгар воспринял всё случившееся с огромной болью — не зная всех обстоятельств, расценил это как обман и предательство. Второй раз он встретился с Сарой Эльмирой незадолго до своей гибели, вторично стал ее женихом, но на сей раз их разлучила сама смерть.
В те времена университет мало способствовал духовному развитию юношества. Карты и вино были распространенной забавой, но именно здесь Эдгар По ощутил неудержимую страсть к сочинительству. К тому же у него была поразительная память, достаточно было бегло просмотреть страницу, чтобы уже знать ее наизусть. Очень часто его комната, собственноручно изрисованная Эдгаром, наполнялась юными слушателями, внимавшими какому-нибудь странному рассказу однокашника. Эдгара увлекали история, литература, языки, особенно латынь и французский. Среди профессоров он слыл трезвым, добропорядочным и воспитанным юношей, имевшим замечательные достижения в области классических языков и метафизических рассуждений. Впоследствии скудость полученного образования Эдгар По компенсировал своими гениальными способностями и чтением, пусть хаотическим и несистематическим.
Один из однокашников Эдгара По Джон Уиллис характеризовал его как странного и сдержанного человека, не имевшего близких друзей. Другой соученик Томас Боллинг запомнил природную склонность юноши к меланхолии и постоянную грусть — черты, которые впоследствии отмечали все окружающие.
Возможно, его драматические настроения подогревались студенческими долгами, которые росли не только за счет обычной в те времена карточной игры, но и непомерных, неконтролируемых трат студента на покупки вещей — присылаемых опекуном средств было явно недостаточно. Расчетливого Джона Аллана едва не хватил удар, когда после года учебы ему передали неоплаченные счета подопечного на астрономическую по тем временам сумму в 2500 долларов. Реакция опекуна была скорой и однозначной — полный отказ от дальнейшего финансирования учебы и уплаты «долгов чести». В одночасье Эдгар превратился в несостоятельного должника и беспутного ослушника, злоупотребившего добротой «благодетеля».
Как мы видим, учеба Эдгара в университете была непродолжительной — в декабре 1826 года он вернулся в дом приемных родителей, и вскоре рассорился с опекуном. Бурное объяснение с «благодетелем», произошедшее в марта 1827 года, связано с упомянутым карточным «долгом чести» незадачливого студента, явно мнящего себя «богатым наследником». Возможно, выяснение отношений не просто поставило Эдгара на его истинное место, но оказалось первым серьезным жизненным уроком, повлекшим за собой целую череду не менее болезненных последствий. Фактически это было столкновение двух жизненных парадигм — свободного и независимого поэта и торгаша, ханжи и скопидома, ставившего деньги выше душевных исканий молодого человека.

В час бурного объяснения опекун поставил перед Эдгаром твердое условие — полностью подчиниться его воле и неукоснительно следовать его указаниям и советам. А «маленький дерзкий выскочка» в ответ на бескомпромиссное требование ответил столь же решительным «нет», было в его непреклонности и нечто жестокое, «неблагодарное», и тем не менее это было достойное и мужественное решение. Положив на одну чашу весов благополучие, а на другую — гордость и талант, он понял, что последнее важнее, предпочтя славу и честь богатству. Более того, хотя он и не мог знать всего наперед, тем самым были избраны голод и нищета. Впрочем, устрашить его не могли бы и они.

Джон Аллан не без оснований считал, что своим поведением Эдгар лишил себя права на дальнейшее образование и на службу в семейной кампании — таковой, по его мнению, должна быть неизменная расплата за извечный путь греха. Возможно, тогда Эдгар еще не осознавал, на какие жизненные страдания обрекает себя разрывом с Алланом. Впоследствии ему придется еще множество раз, ломая гордость и достоинство, униженно молить опекуна о вспомоществовании, а ныне впервые в жизни ему довелось испытать двойное и совершенно непереносимое страдание — отлучение от семьи Алланов и «предательство» невесты. Внезапно Эдгар оказался на улице без гроша в кармане, без образования и один на один с суровой жизнью тогдашней Америки. Фактически отчим безжалостно вышвырнул Эдгара из дома, а позже, уже умирая, даже не упомянул его имени в завещании.
Ко всем бедам Эдгару грозила обычная по тем временам долговая тюрьма. Дабы избежать наказания, пришлось бежать, скрываться, менять имена — именно тогда на свет появились Эдгар А. Перри и Генри Ле Рене… Тюрьма за неуплату долгов будет грозить Эдгару По еще несколько раз в жизни, и, отдадим должное его опекуну, который даже после изгнания блудного сына несколько раз откликался на его душераздирающие призывы о спасении.
В апреле 1827 года мы обнаруживаем Эдгара в Бостоне, центре американской культуры. Оказавшись без материальной поддержки, Эдгар решил заняться литературой — издал первую книжечку своих ранних, еще подражательных стихов, отмеченных явной печатью меланхолии и желания смерти, а также поэму «Тамерлан». Образ Сары Эльмиры витал над этими страницами, выдававшими следы восторженного чтения создателя «восточных» поэм Байрона. Тираж первой книжечки По составил… 40 экземпляров, позже сделав первую пробу пера юного Эдгара уникальным и дорогостоящим раритетом. Издание взял на себя такой же молодой дилетант без имени и связей. В результате весь мизерный тираж оказался на руках неудачливого автора — судя по всему тогда продать так ничего и не удалось…
Поэзия в те времена занимала очень скромное место в прагматичных душах американцев, все усилия которых были направлены на освоение огромного континента и борьбу за существование. Испытывая глубинную страсть к поэзии, Эдгар По не мог не испытывать горечи полного непонимания, отчуждения, собственной ненужности.
Подобно Китсу или Шелли, По начал писать очень рано. Первыми пробами пера были преимущественно любовные стансы, обращенные к многочисленным подругам сестры. Любвеобильность Эдгара проявилась так же рано, как и поэтический дар. В жизни Эдгара По было много женщин, и все они стали музами-вдохновительницами его гения.
В 1829-м в Балтиморе вышла в свет вторая книга Эдгара По «Аль-Аараф, Тамерлан и малые стихотворения». Несколько малых поэм из нее вошло и в позднейшие издания, а одно из стихотворений примечательно тем, что в нем, почти дословно, встречается четырнадцать строк, которые потом были переделаны в стихотворение «Сон во сне», напечатанное через год после его смерти.

Новой поэме, которую он в ту пору писал, было дано заглавие «Аль-Аараф», так назван и второй сборник. Согласно Корану, Аль-Аараф — преддверие рая. Свой нимб По расположил на таинственной звезде, открытой в XVI веке Тихо Браге и затем угасшей. Быть может, ему казалось, что к этому мистическому нимбу приблизилась его собственная душа.

В «Аль-Аарафе» нет даже намека на тяготы жизни поэта: сермяжная и суровая жизненная правда сокрыта аллегорически представленной философией духовной красоты. Хотя поэму нельзя считать подражательской, в ней можно почувствовать влияния Мильтона и «Королевы Мэб» Шелли, как и некоторые реминисценции Байрона и Мура. Тем не менее, это вполне зрелое произведение, в котором есть такие строки:

Наш мир — мир слов, и мы зовем «молчаньем»
Спокойствие, гордясь простым названьем.

Чтобы выжить без помощи семьи Алланов и спастись от давящей нищеты, юноша не нашел иного выхода, кроме вербовки в армию — легко себе представить состояние ажурной души поэта на армейском плацу или в казарме, где ему довелось провести долгих два года.
Уже через год поэт начал хлопотать об увольнении из армии — задача нелегкая по тем временам, а без помощи опекуна и вовсе неразрешимая. Ко всем его бедам в феврале 1829 г. умерла приемная мать Фрэнсис Аллан. Ее смерть стала для Эдгара одним из самых страшных ударов, которые с тех пор сыпались на его голову будто бы из развергшихся врат ада. На похоронах он рухнул на могилу Фрэнсис, потеряв сознание.
Со смертью приемной матери нить, связывающая Эдгара с семьей Алланов, оборвалась. Правда, ему удалось убедить опекуна ходатайствовать об увольнении из армии для поступления в Вест-Пойнт, военную академию США. Теперь начальство не препятствовало, и в апреле 1829-го Эдгар временно оказался на свободе, начав изнурительную борьбу за литературное признание.
1831-й год стал переломным годом в биографии писателя: после разрыва с Алланом, ему ничего не оставалось, как с головой уйти в литературную работу. В Нью-Йорке вышла его третья книга «Стихотворения» («Poems»), а свои первые рассказы он опубликовал в филадельфийском журнале «Сатердей курьер».
Можно сказать, что поэтическое мастерство Эдгара По расцветало на глазах. По словам Гаррисона, «за три года наступило удивительное усиление точности, определенности, ясной четкости и музыкальности». Быстро исчезла юношеская неловкость и неуклюжесть. От первой книжки томик 1831 года отделяют только три года, но здесь уже зримо видно рождение великого поэта с невероятной тонкостью восприятия и остротой чувств.

Лишь там я мог любить душою,
Где Смерть смешалась с красотою —
Иль Брак, Судьба, и Пропасть дней,
Восстали между мной и ей.

Трехстраничный рассказ совсем юного Эдгара По «Тень» или стихотворение «Червь победитель», в котором несколько строф, были полновеснее, чем собрание сочинений иного другого писателя. Ныне не вызывает сомнений, что многие издания, публиковавшие стихи и рассказы По, именно благодаря этому получили известность, чего нельзя сказать о самом авторе, всю жизнь прожившем в нищете.
Первые 3 книги не сделали По известным, по словам одного из биографов, «словно провалились в темноту». Только энтузиазм гения и неистребимая жажда творчества поддерживали начинающего писателя в самые темные годы жизни. Но работа на износ вместе с неустойчивой психикой вели к ухудшению физического и духовного состояния — постоянным хворям и постепенному помутнению рассудка.
В жизни Эдгара По есть годы почти полного провала информации о нем (1829-1836), давшие впоследствии обильную пищу для небылиц и фантазий, вплоть до россказней о поездках поэта в Европу и Россию. Здесь я вижу трансформацию фантазий гения в романтические или драматические мифы, которыми была наполнена его жизнь. На самом деле это были тяжелейшие годы бесприютности и безденежья — теми «жизненными университетами», когда он формировался как поэт и литератор. В телеграфном стиле перечислю главные события этих лет:
— переезд в Балтимор, где Эдгар жил у своей тетки Марии Клемм (1829);
— неудавшаяся служба в Военной академии в Вест-Пойнте (1830—1831);
— просьба, адресованная полковнику Тэйеру о поддержке так и несостоявшегося переезда в Европу (1831);
— публикация первых рассказов (1831-1833);
— смерть опекуна Джона Аллана (1834);
— переселение Эдгара в Ричмонд и редактирование журнал «Сазерн литерори муссенджер» (1835);
— женитьба на Вирджинии Клемм (1836).
После скандального отчисления из академии в январе 1831 года Эдгару По ничего не оставалось, кроме как вернуться в Балтимор к Марии Клемм, которая на протяжении многих лет оставалась его второй матерью и ангелом-хранителем. Поскольку он больше не мог рассчитывать на помощь Аллена, с весны 1831 начались поиски литературной работы. Тогда Эдгару было 22 года, но этот процесс с переменным успехом затянулся до конца его жизни.
В 1833 году из-под пера нищего поэта вышел блистательный рассказ «Манускрипт, найденный в бутылке», отмеченный гением начинающего писателя. Рассказ был замечен и даже получил премию газеты «Субботний гость». Неизвестного автора пригласил в гости председатель конкурсной комиссии Д. Кеннеди, но неожиданно получил от автора отказ, великолепно передающий ужасное материальное положение начинающего писателя: «Ваше приглашение к обеду ранило меня остро. Я не могу прийти по причине самого унизительного свойства — мой внешний вид. Вы можете представить себе мое унижение, когда я открываю Вам это, но сделать это необходимо».
Д. Кеннеди немедленно отыскал юношу и, как записал в своем дневнике, нашел его одиноким и умирающим от голода. После этого случая он навсегда остался искренним, бескорыстным и благожелательным другом Эдгара По.
Я не могу сказать, что рассказ «Манускрипт, найденный в бутылке» сделал 24-летнего Эдгара известным, но он воодушевил литературного поденщика надеждой на успех и на лучшую жизнь. Премия за рассказ и забота Д. Кеннеди временно выручили голодающего Эдгара и, главное, позволили ему выйти на писательскую стезю. Поэт не кривил душой и не преувеличивал, когда писал новому ангелу-хранителю, что «ему обязан жизнью».
Всё это время Эдгар жил в доме на улице North Amity Street у тетушки Клемм, благодаря которой ему удавалось раз за разом преодолевать часто повторяющиеся периоды нищеты. Именно в доме тетушки в Балтиморе зародилась взаимная любовь Эдгара По и ее дочери, двоюродной сестры Эдгара, Вирджинии Клемм. Оба были молоды, красивы, но бедность Эдгара По и молодость его двоюродной сестры препятствовали их браку.
Он знал Вирджинию еще ребенком, поскольку был на 13 лет старше нее. Любовь зародилась, когда Эдгар посетил Балтимор, завершив свое неудачное кадетство — ей тогда было всего тринадцать лет. Естественно, семья воспротивилась раннему браку, но мать Вирджинии согласилась на него при условии, что Эдгар сделает годовую отсрочку и побудет в разлуке со своей невестой-ребенком. Венчание происходило дважды — тайно в присутствии только ее матери миссис Клемм (22 сентября 1835 г.), и почти через год (16 мая 1836 г.), теперь уже официально, но и тогда для регистрации пришлось найти лжесвидетеля, согласившегося под присягой подтвердить совершеннолетие невесты.
Тогда по гостиным поползли перешептывания и грязные инсинуации. «Вирджиния вынесла всё — и эту травлю, и затяжные депрессии, охватывавшие мужа с каждой неудачей, и нищету».
Вирджиния была ослепительно красивой, очень нежной и абсолютно преданной мужу и ко всему этому образованной и музыкальной, хотя до самой смерти сохраняла детские повадки, как, впрочем, и родная сестра Эдгара, с которой они продолжали играть в куклы. Тем не менее женитьба на Вирджинии оказала на Эдгара По самое благотворное влияние.

Читайте также:  Ярко рыжий цвет волос чем закрасить

Греза смешалась с действительностью, и в жизни Эдгара По была истинная Элеонора-Морелла-Лигейя. И если не она его, а он ее учил, воспидальнейшем то же повторилось и с другими изданиями, с которыми он сотрудничал.
В 1834-1835 гг. были опубликованы поэмы По «К одной из тех, которая в раю» и «Колизей», а также рассказы «Береника», «Свидание», «Ганс Пфоолль», «Король-Чума» и «Тень». Эдгар По работал как проклятый, фактически на износ. Но он принадлежал к тому человеческому типу, который органически не способен извлекать коммерческого успеха из своих предприятий. Поэзия Эдгара По мало волновала его соотечественников и издателей, поэтому на жизнь ему приходилось зарабатывать литературной поденщиной — журналистским или редакторским трудом.
Вспыльчивый и неуживчивый, Эдгар По не мог долго задерживаться на одном месте, он служил редактором в пяти журналах и печатался в тридцати. Фактически вся его жизнь состояла из череды духовных и физических кризисов, перемежаемых короткими взлетами, причем каждый уход из очередного журнала становился для него очередным провалом в нищету. Несколько раз в жизни ему удавалось работой редактора добиться стабилизации своей жизни и финансовой устойчивости, но на пике успеха словно какой-то бес срывал поэта с места и снова швырял в неопределенность и нищету с бесконечными бегствами, переездами и началами жизни с нуля. Свидетельствует Герви Аллен:

Большинству других писателей его времени удавалось тем или иным образом избегнуть бедности: Лонгфелло преподавал в университете, Эмерсон был священником, Готорна выручала какая-то мелкая чиновничья должность — такой же долго и тщетно добивался По, Лоуэлл спасался сразу несколькими путями. Из всего этого поколения литераторов лишь По был почти напрочь лишен житейского практицизма, всю жизнь оставаясь поэтом и мечтателем, чьим единственным и весьма ненадежным средством к существованию было его перо. Среди американских писателей той эпохи он являл собой яркий пример отрешенного от окружающей суеты художника, извечного голодающего поэта, на нищету которого не раз указывали презрительными перстами его более практичные соотечественники. И по сей еще день многие американские школьные учебники характеризуют По как гениального писателя, но ужасающе безнравственного человека. Так посредственность утверждается в своем недоверии ко всему необычному, а невежество тщится облагородить себя респектабельностью.

Это был настоящий литературный гладиатор, чьи резенции могли вызвать изумление, страх и ненависть: огромный дар прозорливого критика соединялся в нем с широтой взглядов проницательного литератора. Литературная критика помогла По значительно расширить свой кругозор и усовершенствовать художественное мастерство. Поскольку литература была средой его обитания и душевной страстью, он органически не выносил ханжества, дилетантизма, бездарности и снобизма. Благодаря уникальному художественному чутью, литературные приговоры Эдгара По-критика были, как правило, визионерскими: за исключением Лонгфелло, все, кого он критиковал, канули со временем в небытие. Впрочем, порой он был тенденциозен, в частности совершенно не переносил творчество Ральфа Уолдо Эмерсона и Генри Торо, хотя и разделял некоторые их взгляды.
Всю жизнь По вынашивал идею создать собственный журнал, даже придумал его название — сначала «Пенн магазин» и позже «Стайлус». Он предпринимал огромные усилия для сбора подписчиков, заручался поддержкой влиятельных лиц, но, казалось, сама судьба препятствовала его замыслам, насылая неотложные дела, неразрешимые финансовые проблемы, нервные расстройства.
В феврале 1837 года семья переехала в Нью-Йорк, где годом позже отдельным изданнием вышла «Повесть о приключениях Артура Гордона Лима». Хотя известность По со временем продолжала расти, многие издательства отклоняли предложения о публикации его новых книг. Когда же издатели принимали такие предложения, книги Эдгара По выходили малыми тиражами и не приносили дохода автору. Ему приходилось соглашаться на отказ от авторского вознаграждения в случае неуспеха издания.
Работая у Джорджа Грэхэма, создавшего первый общенациональный журнал «Грэхэмс магазин», Э. По привлек в журнал лучших авторов (В. Ирвинг, Ф. Купер, М. Рид, Н. Уиллис, Т. Инглиш) и во многом способствовал увеличению тиража с 5 до 40 тысяч за год, получая при этом незначительные гонорары. Он имел все основания говорить, что поэтов вдохновляет голод и что песни тем прекраснее, чем легче наш карман.
До дна испивший чашу нищеты и несчастья горемыка-поэт Эдгар По писал своему другу, что то, чем дорожит гений, нельзя купить ни за какие деньги — любовь, ощущение собственной силы, упоительное чувство прекрасного, вольный простор небес… Поэт ищет золотые россыпи не в Эльдорадо, а в собственной душе и в собственном вдохновении.
С 1838-го по лето 1844 гг. семья жила в Филадельфии, где Эдгар редактировал журналы «Бэртопс джентльменс мэгэзин» (1839-1840) и «Грэхэмс мэгэзин» (1841-1842). Тогда же был опубликован двухтомный сборник «Гротески и арабески», в который вошли 25 новелл, написанных По к тому времени. Здесь действительно появились первые шаткие признаки благополучия, даже крошечный садик при доме, но, видимо, счастье не входило в замысел «проекта Эдгар По». Каждый раз, когда обстоятельства благоприятствовали писателю в его дерзновенных начинаниях, какая-то злая сила препятствовала достойной или безбедной жизни. Возможно, это была саморазрушительность, какое-то самоедство, которое извечно обрекает гения на страдание, гонимость и нищету. Приведу лишь один из многих примеров самодеструктивности Эдгара По. В марте 1843 года друзьям поэта удалось добиться его приема в Белом Доме, что позволило бы заручиться поддержкой высокопоставленных лиц и добиться осуществления грандиозных литературных замыслов. Эдгар По сорвал лекцию и встречу с Президентом США, перепив накануне портвейна и решив предстать перед президентом США Джоном Тайлером непременно в вывернутом наизнанку плаще.
У него было несколько реальных шансов выбиться из нищеты, но полное отсутствие деловой хватки превращало подарки судьбы в кладбище надежд. Даже став в 1845 году владельцем «Бродвей джорнел», он претерпел полный финансовый крах… Как поэт и писатель, он, бесспорно, превосходил самых знаменитых соотечественников — Лонгфелло, Готорна, Эмерсона, Брайэнта, Ирвинга, — но слава была у них, а не у него.
Он испытывал приблизительно такие же чувства к более удачливым собратьям по перу, которые столетие спустя будут переживать Франц Кафка и Роберт Музиль: смесь зависти с ясным пониманием собственного литературного превосходства. Знакомый библиотекарь Эдгара По Сандерс позже писал: «Он твердил о заговоре среди американских писателей, желавших принизить его гений…, но считал, что потомки их рассудят. Будущие поколения сумеют отделить золото от песка, и тогда “Ворон” воссияет надо всем и вся, как алмаз чистейшей воды».
Эдгару По довелось испытать много клеветы со стороны собратьев по перу, он даже выиграл несколько судебных процессов, но, по словам К. Бальмонта, литературные зверушки — самая злокачественная раса из живущих на земле и, всегда ужаленные собственною бесталанностью, они умеют жалить других, талантом не обиженных, — заставлять страдать уже одним своим противным прикосновением. Даже после смерти поэта один недоброжелатель умудрился неисповедимыми способами поместить в посмертном издании произведений Эдгара По отвратительный памфлет на него под видом биографии, что дало Шарлю Бодлеру основание язвительно заявить: «Смотрите, в Америке собакам дозволено гадить на кладбищах».
Между 1838 и 1844 гг. Эдгар По создал такие шедевры, как «Молчание», «Заколдованный замок», «Падение дома Ашеров», «Человек толпы», «Маска Красной Смерти», «Сердце-изобличитель», получил премию за рассказ «Золотой жук», впервые опубликованный в филадельфийской газете «Доллар ньюспейпер».
В апреле 1844 года По с семьей переехал в Нью-Йорк. Здесь был написан знаменитый «Ворон», напечатанный в «Ивнинг миррор» (январь 1845) и ставший акме По. Эта поэма, за которую автор получил 10 долларов гонорара (!), позже войдет в число высших шедевров мировой поэзии и принесет всемирную славу американской литературе.

Как-то в полночь, утомленный, я забылся, полусонный,
Над таинственным значеньем фолианта одного;
Я дремал, и всё молчало… Что-то тихо прозвучало —
Что-то тихо застучало у порога моего.
Я подумал: «То стучится гость у входа моего —
Гость, и больше ничего».
.
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?».
Каркнул Ворон: «Никогда».

Даже на пике известности ему приходилось ходить в поношенных штиблетах и потертом сюртуке. Гениальные произведения, целые поэмы По не давали ему возможности купить даже пару башмаков… Мы знаем, что все это время Эдгар страдал хандрой, ипохондрией, признавался в постоянной угнетенности духа, глубоком душевным переутомлении, нуждался в утешении.
В 1842 году его жизнь, едва наладившись, покатилась под уклон. С этих пор поведение По нельзя назвать образом жизни нормального человека: иррациональные поступки, внезапные исчезновения, бредовые состояния, беспамятство, усиливающаяся мания преследования, строительство «воздушных замков». Смертельный недуг Вирджинии по времени совпал со стремительным душевным падением самого Эдгара.
Эдгар По всю жизнь лелеял план создать собственный журнал, в котором мог сам распоряжаться своим творчеством. Несколько раз эта идея казалась близкой к воплощению, но всякий раз судьба препятствовала этому начинанию.
1845 год, когда По редактировал журнал «Бродвей джорнэл» и издал сборник «Ворон и другие стихотворения», многое изменил в его жизни. Казалось, что тогда перед ним раскрылись все двери, он вдруг стал интересен, но… у поэта была разбита душа: он достиг того, чего хотел, но оно больше не нужно ему. Отсюда раздражительность его «Литераторов Нью-Йорка», эпатажность, нарастающая усталость и та тревожность духа, при которой творчество становится обузой. К тому же, едва появился жизненный просвет, его немедленно заполнила неизлечимая в те годы болезнь молодой жены.
Многих героинь По наделил чертами жены — именно отсюда их хрупкость и ранняя смерть. Но и герои По — это ипостаси их автора: неврастеники, ипохондрики, фантазеры, мистики, жертвы многочисленных страхов. Болезненная и инфантильная Вирджиния стала прообразом «Лигейи», «Элеоноры», «Эулалии», «Береники»:

Береника была мне двоюродной сестрой, и мы росли вместе в имении моего отца. Но как мало походили мы друг на друга! Я — слабый здоровьем, всегда погруженный в мрачные думы. Она — проворная и грациозная, переполняемая жизненными силами… О, эта великолепная и такая фантастическая красота! О, прелестная сильфида арнгеймских кущ. Но потом — потом всё окутал таинственный и ужасный мрак, и лучше бы вовек не рассказывать этой повести. Недуг, роковой недуг, точно знойный вихрь пустыни, пронизал все ее естество; прямо на моих глазах в уме ее, привычках и нраве происходили глубочайшие перемены, и действие их было столь утонченным и страшным, что нарушало самую гармонию ее души…

В «Философии творчества» Э. По утверждал, что «смерть прекрасной женщины, вне всякого сомнения, является наиболее поэтическим предметом на свете». Женские образы в поэзии и прозе По носят идеальный, надчувственный характер, они духовны, бесплотны и всем им присущ оттенок болезненной экзальтации. Они слишком прекрасны и чисты, чтобы жить. В них реализована трагическая идея Эдгара По о несовместимости идеальной красоты и грубой реальности.
Вирджиния была больна туберкулезом в течение пяти лет — с 1842 по 1847 год. Она угасала на глазах. Чтобы хоть как-то поддержать ее, в мае 1846-го (по июнь 1849) семья переселилась «на природу» — в предместье близ Нью-Йорка. Эдгар и Вирджиния безумно любили друг друга, но и в этом судьба была неумолимой: ее смерть 30 января 1847 года стала для него не просто бесконечным отчаянием, но формой смерти при жизни.
Здесь уместно остановиться на личностных качествах Эдгара По — не художника, а человека. Я еще вернусь к любвеобильности поэта, а здесь ограничусь характеристикой, данной ему одной из его пассий Мэри Девро:

Мистер По пересек улицу и подошел к крыльцу Ньюмeнов. При его приближении я отвернулась, потому что была еще очень молода и застенчива. Он сказал: «Здравствуйте, мисс Ньюмeн». Она представила его мне, и тут ее зачем-то позвали в дом. По тотчас перепрыгнул через балюстраду и присел рядом со мной. Он сказал, что у меня самые прекрасные волосы, какие ему когда-либо приходилось видеть, — именно о таких всегда грезили поэты. С той поры он стал приходить ко мне каждый вечер; так продолжалось около года, и за все это время, вплоть до нашей последней ссоры, он, насколько я знаю, не выпил ни капли вина… Как он был ласков. Любовь его была полна страсти… Сблизившись с мистером По, я оказалась в довольно большом отчуждении. Многие из моих подруг боялись его и перестали со мной видеться. Я чаще встречалась тогда с его друзьями. Он презирал невежественных людей и терпеть не мог пустой светской болтовни.
…Если он любил, то любил до безумия. Нежный и очень ласковый, он тем не менее отличался вспыльчивым и порывистым нравом и был до крайности ревнив. Чувства его были сильны, и владеть ими он почти не умел. Ему не хватало уравновешенности; ум его был чрезмерно развит. Он насмехался над святынями веры и никогда не ходил в церковь… Он часто говорил о какой-то связанной с ним тайне, проникнуть в которую он был не в силах. Он думал, что рожден для страдания, и от этого жизнь его переполняла горечь.

Свидетельства современников рисуют нам байроновский образ гордеца, бунтаря или романтика, бросающего вызов черни, нарушающего социальные нормы и воюющего со всем миром с тем предельным ожесточением, которое предвещает скорый и трагический финал. Сам он писал о себе: «Моя жизнь — каприз-импульс-страсть-жажда одиночества-презрение к настоящему, разжигаемое страстностью ожидания будущего», но маска пресловутого дэндизма, которую, возможно, примерял к себе поэт, не была сущностью этого страдальца — ею он пытался защититься от безжалостного мира, во все времена отвергавшего лучших людей.

Говоря о «презрении к настоящему», По, несомненно, помогал укрепиться легенде о самом себе — он так поступал и раньше, когда, например, рассказывал о своих необычайных приключениях в Петербурге, где никогда не бывал, или с обманчивой достоверностью описывал плавания в южных морях, хотя с той поездки ребенком в Англию и обратно ни разу не покидал родных берегов. Романтикам было в высшей степени свойственно отождествлять вымысел и реальность: родившийся в воображении образ, которому непременно присущ оттенок исключительности и даже демонизма, накрепко прирастал к ним, заставляя их самих в него уверовать, как в тот возвышающий обман, который дороже тьмы низких истин. Трудно оказывалось различить за целостностью творческой индивидуальности романтического поэта два эти облика — «возвышенное» и «земное». Так и укреплялись представления об идеалистах, загубленных грубым прозаизмом своей эпохи, о мечтателях, вынужденных обитать среди плоских утилитаристов и рядом с ними похожих на пришельцев из иных миров.

Характер Эдгара По был соткан из огромного количества противоречий: замкнутость и стремление к одиночеству уживались в нем с общительностью и веселостью, болезненная восприимчивость и рефлексия — с трезвостью, мечтательность — с чувством реальности, а страх оказаться непонятым — с самоуверенностью.

Он говорил тихим, сдержанным голосом. У него были женственные, но не изнеженные манеры. У него были изящные маленькие руки и красивый рот, искаженный горьким выражением. Его глаза пугали и приковывали, их окраска была изменчивой, то цвета морской волны, то цвета ночной фиалки. Он редко улыбался и не смеялся никогда. Он не мог смеяться, для него не было обманов. Как родственный ему Де Куинси, он никогда не предполагал — он всегда знал.
Он был вспыльчив, раздражителен и, вероятно, подвержен той болезни, которую сегодня называют атаками паники. Аномалии поведения Эдгара По дали биографам основание для предположения о том, что он страдал каким-то недиагностируемым органическим повреждением мозга, вызывавшим отклонения в поведении. Легковозбудимый, нервный, вспыльчивый, он плохо контролировал собственные поступки. Рано возникший внутренний надлом лишь увеличивался с годами, в конце концов приведя к ранней смерти. Увы, с ростом известности обострялись негативные черты его характера, особенно заносчивость и пьянство.
Надо иметь в виду, что страдания и боль гения всегда выражены сильнее, чем у эвримена. Когда я читаю об Эдгаре По как ужасающе безнравственном человеке, то всегда слышу голос плебса, охлоса, черни. С позиции холодной трезвости или рассудочности любой гений кажется эгоистичным или безнравственным, но дело в том, что сама такая позиция безнравственна, ибо измеряет бесконечное конечным и безвременное земным. Эдгар По чувствовал себя пришельцем на этой земле — пришельцем, явившимся из запредельности, «где ни мрак, ни свет и где времени нет».
Основными психическими состояниями Эдгара были паника, тревога, беспокойство. Он был подвержен мании преследования, клаустрофобии, депрессиям и неврозам. Все эти болезненные состояния усугублялись вином. Свидетельствует Г. Аллен:

С годами углублялась пропасть между царством его фантазий и окружающей действительностью, усиливалась и обострялась его психологическая несовместимость с реальностью, дисгармония между стремлениями и необходимостью, вызывавшая в нем растущее внутреннее сопротивление. Этот разлом, оставивший по одну сторону действительное, а по другую — воображаемое, следует постоянно иметь в виду, ибо иначе невозможно постичь смысл мучительной дилеммы По — личности, не нашедшей своего места в жизни. Попытки избежать боли или хотя бы облегчить ее, все рискованные уловки, к которым он прибегал, часто таили в себе еще большую опасность, чем сам недуг. Собственно, сами лекарства, которые он для себя находил, были, по существу, симптомами прогрессирующей болезни, которую он старался превозмочь. То было странное, с годами все более запутывающееся переплетение причин и следствий, действием которых он был в конце концов извергнут из того мира, где жизнь казалась ему невыносимой пыткой.

Наркотики и вино на какое-то время сделались для него средствами обезболивания, забвения. Уже при жизни Эдгара По сложился миф о его беспробудном пьянстве, во многом способствующий его дискредитации как писателя и поэта, причем многочисленные его хвори были якобы производны от пьянства.
У Эдгара По действительно было наследственное предрасположение к алкоголизму (пьяницами были его отец и брат Генри), но он несколько раз пытался покончить с пьянством, хотя и безуспешно. Следует также учитывать, что недоброжелатели, знавшие эту слабость, провоцировали выпивки, и он сам понимал это. Не могу не привести письма Эдгара По лечащему врачу, датированное апрелем 1841 года: «…Я умерен даже до крайней строгости… В моей жизни не было таких периодов, когда я бы вел себя, что называется “бесконтрольно”… Моя чувствительная натура не позволяет мне держаться подальше от компаний. Короче говоря, иногда бывало так, что я напивался. Несколько дней после этого я не мог встать с постели. Но вот уже четыре года, как я не пью алкоголь вообще — четыре года, за исключением лишь одного случая, когда допустил слабость… когда я выпил сидр в надежде, что он облегчит приступ невроза».
Эдгар По мог долго обходиться без вина, но страдал запоями: начав пить, долго не мог остановиться. Надо иметь в виду, что вино оказывало на писателя необычное действие: после несколько глотков он совершенно преображался, походил на одержимого — глаза метали молнии, щеки полыхали огнем, речи приобретали завораживающий оттенок.
Даже небольшое количество алкоголя противопоказано людям с легко возбудимой нервной системой, приводя к полной утрате самоконтроля. Как писал один из друзей Эдгара, после выпивки «в нем просыпался демон, и аура безумия вокруг него была просто осязаемой». Даже в студенческие годы стакана вина хватало, чтобы привести юношу в сильнейшее возбуждение, выражавшееся в потоке сумасбродной и чарующей речи.
Многочисленные сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что реально существующая тяга Эдгара По к спиртному преувеличена злопыхателями и что многие окружавшие его люди никогда не видели его пьяным. Только после смерти Вирджинии Эдгар По, тяжело переживавший ее изнурительную болезнь и утрату, действительно много пил, объясняя это гибелью надежд. И все же «систематическое пьянство» Эдгара По является не столько фактом, сколько результатом злобных кампаний, развязанных прессой против писателя. Его нельзя назвать трезвенником, но нет прямых свидетельств того, что ранняя смерть писателя была следствием алкоголизма.
Не подтверждаются и настойчивые прижизненные слухи о том, что причиной мистических историй Эдгара По был опиум. Поскольку эти истории написаны от первого лица, прямолинейные читатели приписали автору его же художественный вымысел — это произошло после публикации в 1845 году «Рассказов» («Tales»), которые критики окрестили «странными излияниями опиумного курильщика» — именно таким образом буйное воображение Э. По было расценено невеждами плодом наркотических фантазий. Приводимые в некоторых биографиях писателя сведения об употреблении им опиума недостоверны, а его лечащий врач Джон Картер напрочь отрицал его наркоманию.
Любовь была главным стержнем жизни поэта, спасавшим ее от невзгод. Он страстно любил Вирджинию как ребенка, девушку, женщину. Он воспел жену в своих поэмах и сказках — как женщину-дух, женщину-призрак, женщину-мир. У меня нет сомнений в том, что преждевременная смерть Вирджинии стала для него непоправимым ударом, усилившим душевное расстройстве и приблизившим смерть.
Как пишут биографы, Вирджиния была болезненна, хрупка и «не могла вполне исполнять супружеский долг». Но в сохранившемся письме По к жене есть такие слова: «Я бы уже давно потерял всякую надежду, если бы не думал о тебе, милая моя жена… Ты сейчас осталась моим главным и единственным стимулом в борьбе против этой невыносимой, напрасной и жестокой жизни…»
Жена поэта умирала, а «доброжелатели-доброхоты» посылали умиравшей женщине анонимные письма, прилагая к ним пасквили-вырезки из газет, направленные против Эдгара По. Жена поэта умирала, потому что не могла согреться в холодном доме, поэтому муж грел ее руки своими, а мать согревала ей ноги. Жена поэта умирала, но окружавшие его люди, зная меру его любви к ней, были совершенно глухи к чужой боли.

Один из друзей Эдгара По, Уиллис, ничего лучшего не придумал, как напечатать в журнале сообщение о болезни и нужде Эдгара По и его жены и воззвать к общественной благотворительности. Можно себе представить, с каким ужасом Эдгар По читал эти печатные строки, и с каким чувством он писал пошедшее по всем газетам письмо, где, сцепив зубы, сообщал, что, конечно, благодаря долгой болезни у него в монетах недостаток и было бы безумием это отрицать, но что совершенно неверно, чтобы он страдал от лишений вне размеров своей способности страдать.

Смерть Вирджинии ускорила его падение в бездну безумия, он стал чаще пить и почти утратил способность к систематическому труду.

…Он бродил по улицам, охваченный не то безумием, не то меланхолией, бормоча невнятные проклятия, или, подняв глаза к небу, страстно молился (не за себя, ибо считал или делал вид, что считает душу свою уже проклятой), но во имя счастья тех, кого в тот момент боготворил; или же, устремив взор в себя, в глубины истерзанного болью сердца, с лицом мрачнее тучи, он бросал вызов самым свирепым бурям и ночью, промокнув до нитки, шел сквозь дождь и ветер, отчаянно жестикулируя и обращая речи к неведомым духам, каковые только и могли внимать ему в такую пору, явившись на зов из тех чертогов тьмы, где его мятущаяся душа искала спасения от горестей, на которые он был обречен самой своей природой…

После смерти Вирджинии поэт сам оказался близким к смерти и в ноябре 1848 г., будучи в Бостоне, совершил неудачную попытку самоубийства, приняв большую дозу опиума, но, к счастью, дело тогда кончилось потерей сознания. Всё это происходило в состоянии, близком к невменяемости.

Лишенный товарищества и сочувствия своей ребенка-жены, он мучился тем, что было для него изысканной агонией крайней брошенности. Ночь за ночью он вставал, бессонный, с постели, и, одевшись, шел к могиле утраченной, и, бросаясь на холодную землю, горько плакал целыми часами. Тот самый наваждающий страх, который владел им, когда он писал «Ворона», владел им теперь, и до такой степени, что он не мог более спать…

Почти всё, что он делал или задумывал в ту пору, несло на себе отпечаток тяжелого нервного состояния человека, не способного довести до конца никакой работы, требующей длительных усилий.

В это время он мог часами коротать время на природе, мечтательно глядя на воды Гудзона, близлежащий пруд или размышляя об основах мироздания. В философской и космогонической поэме «Эврика», где предвосхищена гипотеза Большого Взрыва, ставшая общепринятой теорией лишь в XX веке, автор, предельно удаляясь от реальности, увидел свой способ перевернуть мир и был настолько уверен в успехе, что уговаривал издателя, напечатать ее тиражом в 50000 экземпляров. Издатель убрал два нуля и напечатал 500 экземпляров, последнее прижизненное издание Эдгара По.
Последние годы жизни Э. По почти непрерывно болел, все чаще чувствовал себя опустошенным, эксцессы алкоголизма становились всё мучительнее, нервозность возрастала до психического расстройства, так что о творчестве не могло быть и речи. Это были годы бесконечных метаний, полубезумия, горестных падений и постоянной клеветы врагов. В 1847-м к сердечным приступам присовокупились признаки «мозговой лихорадки», или, выражаясь точнее, умопомрачения. Даже долготерпеливая миссис Клемм писала, что лучше бы им обоим было умереть, чем так жить. Естественно, всё это лишь увеличивало нищету, делало ее непереносимой, так что без благотворительной помощи семья просто бы погибла.
Парадоксальным образом максимум поэтического вдохновения (1844-1849) совпал с годами физического и духовного упадка, как и упадка его журналистского дара, когда в его публицистике стали доминировать личные пристрастия и излишества — гнев, желчь, раздражительность, неоправданная резкость или, наоборот, непомерное восхищение.
Мне хочется коснуться удивительных странностей феномена любви, с которыми мы сталкиваемся в феномене Эдгара По. С детства Эдгар отдавал предпочтение обществу девочек-ровесниц и до конца жизни легко очаровывал женщин волшебным чтением стихов и байроновским обаянием. Некоторые биографы считают, что души женщин интересовали Эдгара По больше, чем их тела, и это, видимо, похоже на правду. Эдгара По всегда отличало повышенное внимание к женскому полу, в обществе женщин он чувствовал себя раскованнее, потому что оно всегда было более восприимчиво к его мечтательному красноречию и полету фантазии. Да и он сам, как поэт, ангелизировал женщин, что нередко вело к проблемам в его отношениях с ними.
Любопытный факт: когда Эдгара По не стало, десятки незнакомок одолевали его биографа поэта Инграма, пытаясь внушить ему, что именно каждая из них была реальным прототипом Аннабель Ли.
Вирджиния умерла 30 января 1847 года, то есть за три года до смерти самозабвенно любившего ее поэта. Но именно на эти три года приходится несколько главных любовных увлечений его жизни.
Эдгар По любил жену, глубоко страдал от ее болезни, но, парадоксальным образом, не прекращал флиртовать с другими женщинами даже когда она умирала. Сохранились имена его пассий того времени — медсестра Мэри Шью, поэтессы Сара Хелен Уитмен и Фрэнсис Осгуд. Сложные отношения с этими женщинами портили им и ему репутации, но поэту, искателю женских душ, органически требовалась муза, подсказывающая ему любовные стихи:

Читайте также:  Красивый образ черного цвета

Любимая! Средь бурь и гроз,
Слепящих тьмой мой путь земной
(Бурьяном мрачный путь зарос,
Не видно там прекрасных роз),
Душевный нахожу покой,
Эдем среди блаженных грез,
Грез о тебе и светлых слез.
Мысль о тебе в уме моем
Обетованный островок
В бурлящем море штормовом…
Бушует океан кругом,
Но, безмятежен и высок,
Простор небес над островком
Голубизной бездонной лег.

Это стихотворение «К Ф ***» поэт посвятил Фрэнсис Осгуд. Видимо, здесь проявилась огненная, кипучая, вулканическая, не знавшая мер и ограничений натура Эдгара По, органически не способного продолжать жизнь без любви.
Действительно, трудно постичь, что человек, утративший любимую жену и только что опубликовавший «Улялюм», умоляет другую женщину занять место умершей жены. Но надо учитывать, что спасение от надвигающегося безумия поэт обретал в женской поддержке и искал таковую во всех доступных ему местах. После смерти Вирджинии Эдгар ненадолго нашел утешение в доме Мэри Шью. Умирая, Вирджиния взяла у нее клятву никогда не покидать ее несчастного мужа, но та не смогла понять болезненного состояния поэта и сочла необходимым побыстрей устраниться из его жизни.
Тогда раздираемый страстями и страхами, Эдгар почти одновременно сделал предложения двум другим женщинам — Саре Хелен Уитмен и Энни Ричмонд. Первая даже дала согласие при условии, что По бросит пить. Вопреки бурным протестам родственников, дело дошло до помолвки и брачного контракта, но «доброжелатели» нашептали Хелен о продолжении пьянства и связях Эдгара По с Энни Ричмонд. Помолвка расстроилась, оборвав еще одну ниточку, привязывавшую его к жизни.
Любовь Эдгара к поэтессе Уитмен стала ослепительной вспышкой в жизни поэта, мгновенно возникшей и столь же стремительно угасшей. Они родились в один день, оба были увлечены поэзией, Хелен писала прекрасные стихи, любила и защищала Эдгара до конца своей долгой жизни. Она отказала ему в замужестве, но не предала после смерти.

На последнее свое письмо к ней Эдгар По не получил никакого ответа. Она говорит, что она «не смела» ответить. А на зов сирены, возникший после разрыва — напечатанное ею стихотворение «Наш остров снов», поэт с морской душой не ответил ничего. И, верно, он хранил крепко в своем сердце ее образ, но до самой смерти не упоминал ее имени.

Книга С. Х. Уитмен «Эдгар По и его критики» стала отправной точкой в возникновении посмертного культа поэта. В ней она ответила на сплетни и глумление над его памятью трогательной и трагической правдой о жизни гениального творца. Своей бескорыстной любовью талантливая поэтесса защитила память и доброе имя умершего друга от обвинений и нападок толпы.
Для защиты Эдгара По от современников тогда требовалась большая смелость — слишком многие его ненавидели. За что? А за всё — за гениальность, неотмирность, презрение к общественным ценностям, резкость суждений, точность прогнозов:

Как изощрялись они в своих инсинуациях и нападках, грязных сплетнях и грубой клевете! Всё здесь сплелось в тугой узел: зависть к таланту, страх перед отточенным пером По-газетчика, ущемленное самолюбие ничтожеств, задетых его громкой известностью, раздражение здравомыслящих, потешавшихся над «бреднями» — над «Мореллой», «Лигейей», «Падением Дома Ашеров».
Эдгар Аллан По рано испытал на себе эту острую неприязнь десятков людей, чьи имена сохранились в истории только оттого, что с ними связаны какие-то особенно злобные выходки против великого поэта. Шли годы — неприязнь не ослабевала. И оборачивалась жестокостью, которая теперь может показаться просто необъяснимой, чем-то вроде странной мании, что овладевала многими героями его рассказов.

Отношения с женщинами близкого к невменяемости поэта на этом не кончаются. В начале 1849-го он мечтал о поездке в Ричмонд для новой помолвки — теперь уже с подругой детства Эльмирой Ройстер. Юношеская любовь Эдгара, Эльмира Ройстер, позже ставшая мистрис Шелтон, долгое время была для него «чужой женой». Это не помешало поэту написать странный и неожиданный гимн «К Анни» с горячим признанием в любви.
По дороге из Нью-Йорка в Ричмонд он сделал остановку в Филадельфии, кончившуюся двухнедельным запоем со всем сопутствующим ему «комплексом» — невменяемостью, обострением мании преследования, галлюцинациями, очередной попыткой самоубийства. Старым друзьям удалось высвободить арестованного за пьянство поэта из полиции и даже отправить его в Ричмонд. Собравшись с силами, он пришел в себя и средоточием всех его помыслов стала Эльмира Шелтон. Приехав в родной Ричмонд, он пришел к овдовевшей женщине, они начали встречаться и за 10 дней до смерти поэт сделал ей предложение. Эдгару удалось уговорить вдову выполнить обещание, данное ему 24 года тому назад. Оба почувствовали прилив молодости, и он признался Эльмире, что она его «утраченная Линор». Но поскольку По и здесь продолжил пьянствовать, в отношениях с Эльмирой произошло быстрое охлаждение. Поэт в очередной раз попытался взять себя в руки, для гарантии даже вступил в общество трезвости, не скупился на клятвы, и в сентябре 1849-го все-таки настоял на помолвке. Венчание было назначено на 27 сентября того же года. Теперь, казалось, больше ничто не препятствовало началу новой жизни. Ему оставалось лишь съездить обратно за тетушкой Клемм, чтоб привезти ее на свадьбу.
Незадолго до этого он прочитал землякам лекцию о «Поэтическом принципе». Хотя вход стоил очень дорого, в зал «Exchange Hotel» набились сотни слушателей. Ныне ричмондцы были горды своей восходящей звездой и не жалели денег. С 1500 долларами в кармане — огромной, невиданной для него суммой — По покинул родной город, ненадолго расставшись с Эльмирой. Позже биографы поэта судачили о злом предчувствии, роке, о том, что он больше никогда ее не увидит. Впрочем, согласно тем же свидетельствам, Э. По продолжал строить грандиозные планы, его энергия снова забила фонтаном, он уверенно рассказывал о задуманном журнале «The Stylus» и новых произведениях, которые превзойдут всё то, что он уже создал. Еще он говорил о своем будущем счастье, конце тревог и мучений прошлой жизни. Но, как известно, ничто не вызывает столь сильный хохот Бога, как планы человека на будущее.
На обратном пути, по дороге в Филадельфию Эдгар должен был задержаться в Балтиморе на несколько часов, которые и решили судьбу писателя — он исчез из поля зрения биографов на целых 5 дней, о которых почти ничего не известно, кроме того, что в день выборов 3 октября он все еще был в Балтиморе, скорее всего пьяный, в состоянии полной прострации, без вещей и без денег.
Судя по всему, в Балтиморе он встретился с друзьями, попал на именинный праздник, и красивая хозяйка дома попросила его чокнуться с ним. Всё произошедшее далее до сих пор покрыто мраком — смерть Эдгара По произошла при крайне загадочных обстоятельствах, которые до сих пор дразнят воображение биографов и почитателей его творчества. Автор, создавший всемирно известную поэму «Ворон», стал жертвой судьбы даже более странной и романтичной, более мрачной и загадочной, чем могло создать его поэтическое воображение. До сих пор так и не удалось выяснить, что По делал с 28 сентября по 3 октября, когда его нашли в бессознательном состоянии то ли на деревянной скамье, то ли в канаве на задворках салуна Gunner’s Hall.
Сохранилось свидетельство Е. О. Смит, согласно которому писателя избили хулиганы по наущению женщины, решившей, что Эдгар По ее оскорбил: «результатом этого жестокого избиения стало сотрясение мозга». Согласно другой версии, Эдгара По «ограбили и избили хулиганы, которые бросили его на улице в бессознательном состоянии». Хулиганами могли быть гангстеры, участвовавшие в избирательной кампании в Балтиморе перед смертью поэта. Всё это — лишь досужие версии, потому что никаких документов той поры на сей счет не сохранилось, что лишний раз свидетельствует о непризнанности великого американского поэта современниками.
Еше по одной версии Эдгара нашли на полу поезда Балтимор-Филадельфия в бессознательном состоянии. Пальто, деньги и чемодан безвозвратно исчезли, кондуктор довез его до станции Havre de Grace и посадил в поезд, возвращающийся назад в Балтимор. Описанные выше события произошли после этого возвращения.
В бессознательном состоянии бедолгу доставили в благотворительную больницу для неимущих «Washington College Hospital» (ныне — «Church Hospital») обворованным, грязным, избитым, одетым с чужого плеча и даже с чужой тростью.
Среди страхов, преследовавших Эдгара По, был страх преждевременного погребения. В последние дни жизни страх стал прижизненным адом: пять дней в больнице были днями жуткого бреда и страшных галлюцинаций. Почему-то он выкрикивал имя «Рейнолдз!», какие-то нечленораздельные слова и был возбужден до крайности. В больнице По непрерывно бредил, агония продолжалась на протяжении нескольких дней.
Смерть великого поэта была еще более мучительной, чем его жизнь. У больного наблюдался горячечный бред, судороги и галлюцинации, затем он впал в кому. Выйдя из состояния комы, он какое-то время пребывал в ясном сознании, но вскоре впал в бред, осложненный буйным поведением, бешенным пульсом, повышением температуры и перебоями дыхания. Больному дали успокоительные препараты, но на четвертый день пребывания в больнице поэт скончался. Говорят, последними словами атеиста Эдгара По были: «Господи, спаси мою бедную душу».
Жена лечащего врача Мэри Моран сохранила запись о последних часах умиравшего поэта: «Когда в госпиталь принесли молодого человека в состоянии оцепенения, все подумали, что он изнемог от опьянения… Я помогала ухаживать за ним, и, прийдя в сознание, он спросил меня, есть ли какая-нибудь надежда для него. Думая, что он говорит о своем физическом состоянии, я сказала: «Мой муж думает, что вы очень больны, и если вы хотите отдать какие-нибудь распоряжения касательно ваших дел, скажите, я запишу их». Он ответил: «Я полагаю, надежда для такого злосчастного, как я, за пределами этой жизни». Я уверила его, что Великий Целитель сказал всё, как есть. Я прочла ему четырнадцатую главу из Евангелия от Иоанна, дала ему успокоительное питье, вытерла капельки пота с его лица, поправила подушку и оставила его. Вскоре мне принесли весть, что он умер. Я сделала ему саван и помогла убрать его тело для погребения».
Существует много версий случившегося: ограбление, запой, психическое помешательство, передозировка наркотиков. Фактом остается то, что Эдгар По умер в городе, где двадцатью годами ранее началась его литературная карьера. Умер так же трагически, как и жил: в больнице для бедняков, без гроша в кармане.
Поскольку вскрытия тела не производилось, нет даже сведений о непосредственных причинах смерти поэта. Ретроспективные диагнозы столь же многочисленны, сколь и предположительны: алкогольная или наркотическая интоксикация, цирроз печени, старая травма или болезнь головного мозга, воспаление мозга, болезнь сердца, кислородная недостаточность, нервное истощение, энцифалит, помутнение рассудка, кровоизлияние в головной мозг (последнее заключение сделали профессор Майкл Бенитез и консилиум медиков в 1978 г.), туберкулез, эпилепсия, диабет и даже бешенство.
По иронии судьбы кладбище, где ныне покоится прах великого поэта, расположено почти напротив дома, где он прожил несколько лет и где написал свои первые произведения. 9 октября 1849 года гроб провожали менее десятка человек, тогда даже не подозревавших, что хоронят одного из самых гениальных поэтов мира.
Уолт Уитмен, как и Эмерсон, был несправедлив, когда откликнулся на смерть поэта некрологом, в котором сказал, что Эдгар По «был исполнителем, умевшим играть лишь на басах и понятия не имевшим об американской демократии» — предмете, о котором По и не помышлял высказываться.
Злодейка-судьба, не жаловавшая поэта при жизни, похоже, продолжала издеваться над его прахом и после смерти. В октябре 1875 года прах Эдгара По был перезахоронен в более удобном для посетителей месте, на новой могиле поставили красивый памятник. Но до сих пор ходят настойчивые и основательные слухи, что тогда перезахоронили другого, а именно рядового Филиппа Мошара, погибшего в 19 лет и похороненного рядом с участком семьи По. Это не досужие вымыслы: внимательные люди обратили внимание на ряд несуразностей при повторном захоронении: на скелете был полуистлевший военный мундир, он был явно больше щуплого поэта, гроб был изготовлен из другого дерева, отсутствовала бронзовая табличка с соответствующей надписью… Короче говоря, всё произошло приблизительно так, как об этом мог написать сам Эдгар По в одном из своих рассказов.
«По говорит из могилы» — так через несколько лет после смерти Эдгара По судачили газетчики, разглагольствуя о спиритических «встречах» медиумов с мятущимся духом писателя. Более того, газеты цитировали строки стихов, якобы надиктованные им умершим.
Существует такая легенда. В Балтиморе на кладбище, где похоронен Эдгар Аллан По, в день его рождения, 19 января, вот уже в течение 50 лет по ночам появляется закутанный в темный плащ мужчина, который оставляет на надгробии поэта початую бутылку коньяка и три красных розы. Три розы, видимо, предназначены любимым женщинам поэта: матери, жене и теще Марии Клемм, похороненным рядом с ним.
Незнакомец в черной шляпе и с тростью с серебряным набалдашником кажется таким же таинственным и мрачным, как герои рассказов и поэм Эдгара По. Легенда гласит, что это сам дух поэта, появляющийся на своей могиле и затем исчезающий в церковных катакомбах. Хотя фигуру видели многие посетители кладбища, все попытки сфотографировать загадочного почитателя кончились неудачей.
Вся эта история является свидетельством нынешнего всеамериканского «культа Эдгара По», которым страна компенсирует прижизненную клевету и ненависть, созданный современниками образ пьяного дебошира и скандалиста, глумящегося над святынями и высокими идеалами нации. Любопытство американцев к великому поэту подогревают обстоятельства его жизни и смерти: дурные прижизненные слухи и мрачные, загадочные обстоятельства смерти, будто списанные с его рассказов.
Вот уже 20 лет легенду превратили в массовое шоу. В ночь с 18 на 19 января к Западному кладбищу приковано внимание многих людей, ждущих прихода на могилу таинственного незнакомца. Когда тот неожиданно появляется и затем исчезает, толпа любопытных по снегу спешит к могиле, дабы удостовериться в соблюдении ритуала, возникшего в 1949-м, в год столетия со дня смерти Эдгара По. Сфотографировавшись на память у могилы поэта с коньяком и розами на надгробьи, продрогшие и возбужденные зеваки расходятся по домам. Поскольку легенда стала аттракционом, никто больше не желает выследить ночного посетителя, понимая, что это актер.
Жизнь, переполненная горем и страданием, беспросветная, доходившая до нищеты бедность, естественно, угнетали поэта, вызывали огромное и постоянно растущее напряжение, но почти не сказывались на творческом напряжении и упорстве, о которых свидетельствует обширное творческое наследие Эдгара По.

Тяжкая наследственность, сиротство, непосильная борьба с преградами свободолюбивому духу и высоким устремлениям, столкновение с житейскими мелочами, болезнь сердца, душевная ранимость, травмированная и неуравновешенная психика, а главное — непримиримость основного жизненного конфликта омрачали, душили и укорачивали его жизнь.

Можно с горечью констатировать, что Эдгар По был обречен — обречен своей гениальностью, экстраординарностью, взыскующим духом, неуемным стремлением к новизне, нонконформизмом, остротой и сложностью своего ума. Всё это, вместе взятое, делало его жизнь страдальческой и безнадежной.
Поэма «Аль-Аараф», «Лигейя», «Падение дома Ашеров», «Золотой жук», самое прославленное и популярное стихотворение Эдгара По «Ворон» — определили его посмертную славу. Люди, знавшие поэта при жизни, пришли в шок, когда вскоре после смерти его письма стремительно попали в ранг раритетов, а их стоимость на аукционах в пять раз превысила цену писем лорда Байрона и в сто — переписку Генри Лонгфелло. Рукописи поэм, за которые Э. По получал жалкие гроши, стали цениться на вес золота. Глядя на нынешние грандиозные, заоблачные цены рукописей Эдгара По, трудно представить, что при жизни их автор не вылезал из долгов, голодал, что его жена скончалась от чахотки, которую тогда называли «болезнью бедняков».
Пройдет всего четверть века, и об Эдгаре По узнает весь мир, который назовет его «певцом черной романтики», «гениальным символистом», «пионером мистического детектива», «Колумбом символизма» и «пионером новых пространств человеческой души». Количество биографий Эдгара По, написанных разными авторами, трудно перечислить и все они продаются огромными тиражами.
В начале ХХ века культ Эдгара По достиг своей кульминации. К сожалению, небрежение общественностью при жизни поэта привело к огромным утратам — рукописей, писем, вещей. Всё это сегодня стоило бы баснословных денег. Увы, утрачена и корресподенция Эдгара По к двоюродному брату Нельсону и тете миссис Клемм — эпистолярий, который мог бы пролить свет на загадочные предсмертные дни жизни поэта.
Ныне в честь Эдгара По назван кратер на Меркурии. Его именем сегодня называют несколько престижных литературных премий. Многие музыкальные группы и певцы мира выпустили альбомы и песни, написанные по мотивам лирики или посвященные памяти национального поэта Америки. Существует рок-опера «The Fall of the house of Usher», написанная в 70-х по одноименному произведению Эдгара По и увидевшая свет в 1991 году. В фильме «Ворон» главный герой цитирует строчки из одноименного стихотворения Эдгара По, а режиссер Тим Бертон в короткометражке «Винсент» часто упоминает эти стихи. В «Марсианских хрониках» Рэя Брэдбери есть глава «Апрель 2005. Ашер II», в которой ценитель творчества писателя мстит за сожжение книг Э. По в духе его «страшных рассказов». Первая глава книги Габриэль Витткоп «Образцовая Смерть» реконструирует события, которые произошли в последние дни жизни Эдгара По. Глава называется «Балтиморские Ночи».
При всем великолепии материала до сих пор мало кто рискует браться снимать фильмы по рассказам Эдгара По или создать кинобиографиию одного из самых великих поэтов и писателей Америки. Возможно, единственным исключением является фильм Федерико Феллини «Тоби Данмит» (1968), снятый по новелле «Не закладывай черту своей головы», где полностью сохранены полемический гротеск и юмор, бред и явь, фантазия и правда «экстраваганцы» Эдгара По, любившего повторять строку из байроновского «Дон Жуана»: «Правда всякой выдумки странней».
В «феномене По» мы обнаруживаем уникальное сочетание разнообразных дарований — гениального поэта, замечательного новеллиста-рассказчика, проницательного литературного критика, эссеиста, эстетика, визионера-прогнозиста, творца целой связки новых литературных жанров.
Говоря о «феномене По», Александр Блок дал наиболее лаконичную и точную характеристику этого явления, как его воспринимали символисты: «Эдгар По — воплощенный экстаз, «планета без орбиты» в изумрудном сиянии Люцифера, носивший в сердце безмерную остроту и сложность, страдавший глубоко и погибший трагически».
Творчество Эдгара По — сложный сплав гигантской эрудиции, неуемной фантазии, многообразной «включенности» в мировую культуру. В этом творчестве фонтанирует громадная интеллектуальная сила, соединенная с уникальным напряжением и утонченностью мысли. Даже нездоровье и психические отклонения трансформированы в нем в мощные инструменты художественного миротворения. Многие западные литературоведы считают Эдгара По зачинателем интуитивистского направления в искусстве. Всю жизнь он готов был отдать всё, дабы «воплотить хотя бы половину тех мыслей и образов, что являются в воображении».
Лирика По ошеломляет размахом творческой фантазии, мечты, духовного простора. Э. По никогда не стремился подражать косной природе: достоверность для него — категория духовная, а не фотографическая, фантастическая, а не бытовая. Трезвость — характеристика не формы, а глубины. Поэзия Эдгара По раскрывает драму личности, переживающей муку и счастье бытия с предельной чуткостью и остротой. Символика и метафорика его стихов способствует выражению умонастроений, вызывавших метания духа человеческого, разлад мечты и действительности, рушащиеся иллюзии, порывы к иным мирам, болезненные конфликты лирического героя с невзрачностью эпохи.
Вместе с тем можно говорить о разных Эдгарах По, о великом поэте, творце нетленных произведений и сочинителе развлекательных историй, о различии и борьбе начал, сосуществующих в его творческом мире, о вынужденных уступках гения вкусам и потребностям своего читателя, но всё это — просто ограничение масштабов «явления По» или попытка рационализации его гениального дара. Своим творчеством он ярко продемонстрировал, что художественная идея не сводима ни к одному философскому понятию и ее до конца не выразить ни одним языком, кроме аллегорического. В этом отношении ошибался даже он сам, когда в статье «Философия творчества», пытался бесстрастно объяснить создание «Ворона» «ступень за ступенью… с точностью и жесткой последовательностью, с какими решают математические задачи». Это — не более чем литературная игра, литературная провокация, литературный миф — один из множества сотворенных поэтом. Возможно, в данном случае Эдгар По имел в виду следующее: насколько неустроен и бесприютен писатель в реальной жизни, настолько же велика у него тяга к упорядоченности и симметрии в искусстве.
На самом деле — и об этом он сам признается в конце той же статьи — «Ворон» ценен не продуманностью, а глубиной символов и «подводным течением смысла», которые предельно далеки от рационализации и обыденности. В поэзии, считал он, нет места для рифмоплетов — искусством ее делает интуиция, глубина, музыкальность, аллегоричность, божественность — способность поэта проникать за горизонт логического мышления.
Я не хочу и не буду упрощать трактовку «Ворона» подменой реальной любви мечтой, извечной темой страдания и отчаяния любви. Для понимания глубин поэзии необходимы не столько интимные переживания, сколько бессознательные импульсы, рождающиеся от всей совокупности чувств, или, лучше сказать, — идущие от Бога. Нельзя сводить творчество поэта к «психологической автобиографии», ибо поэзия, как сказано в начале этой книги, является «непосредственной мудростью», идущей из «иных миров».
Самое знаменитое стихотворение Эдгара По, «Ворон», построено на повторяющихся обращениях лирического героя к птице, залетевшей в бурную ночь в его комнату. На все вопросы ворон отвечает одним и тем же словом «Nevermore» — «никогда».

Поначалу это кажется механическим повторением зазубренного слова, но повторяющийся рефрен звучит пугающе уместно в ответ на слова скорбящего об умершей возлюбленной героя стихотворения. Наконец, он хочет узнать, суждено ли ему хотя бы на небесах вновь встретиться с той, что покинула его на земле. Но и здесь приговором звучит «Nevermore». В финале стихотворения черный ворон из ученой говорящей птицы превращается в символ скорби, тоски и безнадежности: невозможно вернуть любимую или избавиться от мучительной памяти.

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет — никогда!

«Ворон» — это, наверное, лучшее в мировой поэзии стихотворение о «черной ночи души», выраженной в виртуозной и изысканной музыкальной форме: лучшие слова в абсолютном ритме. Даже далекие от поэзии современники сразу оценили «зловещее очарование» этого поэтического шедевра, назвав его «литературным деликатесом». Кто-то даже писал, что «Ворон» «грозил прогнать орла с национального герба». Став самым знаменитым в Америке, это стихотворение принесло автору известность, но никак не повлияло на материальное положение автора.
Ужас, тоска, самоистязание, перебиваемое безумными надеждами одолеть власть смерти и страстной нежностью к той «святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор», — всё это сливается в прославленном «Nevermore», оттого и не дающемся переводчикам, что «свет звуков» составляет истинную поэтическую идею стихотворения. Ведь «Ворон» — это больше чем плач над умершей возлюбленной, это прежде всего стихи, где созвучиями слов сближены понятия, для обыденного восприятия несовместимые, а тем самым заявлено некое единство мира. Открывается родственность там, где сознание «человека толпы» не найдет ни близости, ни отдаленной переклички, и рушатся межевые столбы, разделившие будничное и воображаемое, действительное и грезящееся, бытие и небытие.

Эдгар По был бескомпромиссен в вопросах творчества. «Поэзия для меня, — заявлял он, — не профессия, а страсть, к страстям же надлежит относиться с почтением — их не должно, да и невозможно пробуждать в себе по желанию, думая лишь о жалком вознаграждении или еще более жалких похвалах толпы».
Одним из первых он задумался о взаимосвязи принципов и сущности поэзии с восприятием, психологией, человеческими эмоциями. Это был не просто высокоинтеллектуальный писатель, но исключительно проницательный человек, обогативший эстетику, литературу и науку выдающимися открытиями.
Свои взгляды на литературное творчество Эдгар По изложил в замечательных и содержательных статьях «Философия обстановки» (1840), «Философия творчества» (1846), «Поэтический принцип» (опубл. 1850), «Новеллистика Натаниела Готорна», заметках «Marginalia» (1844), а также в многочисленных рецензиях, в которых обосновывал теорию художественного ремесла как страстного поиска истины и гармонии. Еще раньше, в авторском предисловии к третьему поэтическому сборнику стихов, Эдгар По писал:
Вам известно, сколь велики преграды, воздвигнутые на пути американского писателя. Его читают, если читают вообще, постоянно сравнивая с выдающимися умами, признанными всем человечеством… Наши любители старины предпочитают далекие страны далеким временам. Даже наши светские щеголи первым делом ищут взглядом на обложке или титульном листе название города, где издана книга — Лондон, Париж или Женева, — каждая буква в котором стоит целой хвалебной рецензии.

Читайте также:  Какого цвета волосы джонни депп

Поэтическое творение, по моему мнению, отличается от научного тем, что имеет непосредственной своей целью удовольствие, а не истину, от прозаического — тем, что стремится к удовольствию неопределенному, в то время как цель прозы — удовольствие определенное. Поэзия является таковой в той мере, в какой достигает своей цели. В прозе доступные восприятию образы возникают из определенных, в поэзии же — из неопределенных ощущений, в которых существенное место принадлежит музыке, ибо постижение красоты звуков есть самое неопределенное из наших чувствований. Музыка, соединенная с доставляющей удовольствие идеей, есть поэзия, без таковой идеи — просто музыка; идея же без музыки есть проза в силу самой своей определенности.
Небольшой объем поэзии Эдгара По является свидетельством его высочайшей требовательности к себе — отсюда столько поэтических шедевров — «Ворон», «Аннабель Ли», «Улялюм», «Колокола», «К Анни», «Линор», «Эльдорадо», «Звон», «Страна сновидений». Почти все они тематически связаны с гибелью прекрасной возлюбленной, но на самом деле бессюжетны и не поддаются однозначной трактовке. Многие из них написаны в конце жизни, в самый тяжелый ее период, и воплощают в себе идею Э. По о родстве поэзии и музыки — не случайно его стихи вдохновляли Равеля, Дебюсси, Рахманинова и многих других композиторов.
Огромную роль в поэзии По играет звуковая организация стиха, версификация, органическое слияние мелодики и смысла, напряженная внутренняя динамика и живописная экспрессия стиля. Особой музыкальностью, кроме «Ворона», отличаются «Улялюм», «Колокола», «Спящая», «Аннабель Ли», где звукопись достигает предела изощрености, а в звоне колоколов символически воплощен трагический удел человека.
Символистов прельщала именно редкостная музыкальность стихов По, их мелодика, просодия, звукопись, богатство внутренних рифм-ассонансов. Эдгар По уделял большое внимание звучанию написанного и систематически проверял свои творения «на слух» — его любимым занятием было чтение собственных произведений, что совпало с модой времени, заложенной Ч. Диккенсом.

По его мнению, поэзия и поэтическая техника рождаются из музыки. Говоря о поэзии, По нередко использует музыкальную терминологию, например, он сравнивает время звучания строки с музыкальным тактом. Смысловые и звуковые структуры в стихах По сливаются, образуя единое целое, так что музыка стиха несет смысловую нагрузку. Поэт считал, что метр сам по себе допускает немного вариаций, а возможности ритмического и строфического характера абсолютно бесконечны.
И действительно, По демонстрирует настоящую магию стиха, доводя до совершенства мелодику, технику внутренних рифм, аллитераций и ассонансов, параллелизмов и повторов, ритмических перебоев и рефренов-заклинаний. Он виртуозно, как никто до него в мировой поэзии, использует звуковую организацию поэтической речи. Реализация связи «звук и смысл» происходит как на уровне ономатопеи — имитации звуковых особенностей явлений, так и на уровне звукового символизма (когда тот или иной звук независимо от смысла слов воспринимается как «светлый», «радостный», или «темный», «печальный»). Многочисленные повторы слов и целых строк также напоминают вариацию музыкальной фразы.

Лирика Эдгара По — это действительно музыкальное «передвижение света», «звучащее сновидение», греза, мечта, но всё это не романтически-идеальное, а глубинное, сверхжизненное, символическое. Образы действительности заменены в поэзии По разнообразными ассоциацями, возникающими «на той грани, где смешиваются явь и сон» — отсюда сильнейший эмоциональный отклик вплоть до «мороза по коже».
Нормой истинного поэтического творчества Эдгар По считал красоту, единство мысли и ритма, мощь аллегорий, глубину содержания. Поэт преклонялся перед красотой в любых ее формах — от гимнов женщинам до «цветов зла». Эдгар По был первым, кто осознал не только «неизбежность дикого хаоса», но и ввел уродство и ужасы жизни в область красоты.
Один из самых изобретательных и проникновенных поэтов мира, Эдгар По систематически обследовал тайны жизни, раз за разом открывая неведомые и неожиданные повороты и скрытые способности души. Всё в его творчестве — идеи, язык, стиль, художественная манера — несет на себе отчетливую печать новизны. Его гению открылось слишком многое: что сказку можно соединить с философией, фантазию — с логикой, сновидение с реальностью и ужас — с красотой. Поэтом явно владели то ангелы, то демоны, открывающие ему бездны бытия, иные миры, восторг и отчаяние жизни, сияния и темноты космической игры.

Это была планета без орбиты, как его назвали враги, думая унизить поэта, которого они возвеличили таким названием, сразу указывающим, что это — душа исключительная, следующая в мире своими необычными путями и горящая не бледным сияньем полуспящих звезд, а ярким, особым блеском кометы.

Он демонстративно противопоставлял искусство и поэзию истине и морали: «Ее взаимоотношения с интеллектом имеют лишь второстепенное значение. С долгом и истиной она соприкасается только случайно» («Поэтический принцип»). Трудно сказать, что поэт понимал здесь под «истиной», но так или иначе, его позиция направлена против дидактизма и утилитарного взгляда на искусство.
Метко определив, что происхождение поэзии кроется в жажде более безумной красоты, чем та, которую нам может дать земля, Эдгар По стремился утолить эту жажду созданием неземных образов. Его пейзажи изменены, как в сновидениях, где те же предметы кажутся другими. Его водовороты затягивают в себя и в то же время заставляют думать о Боге, будучи пронизаны до самой глубины призрачным блеском месяца. Его женщины должны умирать преждевременно, и, как верно говорит Бодлер, их лица окружены тем золотым сиянием, которое неотлучно соединено с лицами святых.

У рано ушедшего Эдгара По сложились особые, я бы сказал, партнерские отношения со смертью. Для него мир — это царство безумия, рока и таинственной гибели, столь сильно и рельефно обрисованное в его «Лигейе».

К ЛИГЕЙЕ
Лигейя! Лигейя!
Красивый мой сон.
Ты в мыслях, — и, млея,
Рождается звон.
Твоя ль эта воля
Быть в лепетах грез?
Иль, новая доля,
Как тот Альбатрос,
Нависший на ночи,
(Как ты на ветрах),
Следят твои очи
За музыкой в снах?
Лигейя! куда бы
Ни глянул твой лик,
Все магии — слабы,
Напев — твой двойник.
И ты ослепила
Столь многих во сне —
Но милая сила
Скользить по струне —
Звук капель из тучи
Цветок обольет,
И пляшет певучий,
И ливнем поет —
И, лепет рождая,
Взрастает трава,
И музыка, тая, —
Жизнь мира, — жива.
Но дальше, вольнее,
Туда, где ручей
Под сеткой, Лигейя,
Тех лунных лучей —
К затону, где мленье,
Там греза жива,
И звезд отраженья
На нем — острова —
На бреге растенья
Глядят в водоем,
И девы-виденья
Захвачены сном —
Там дальше иные,
Что спали с пчелой,
В те сны луговые
Войди к ним мечтой —
Роса где повисла,
Склонись к ним в тиши,
Певучие числа
В их сон надыши —
И ангел вздохнет ли
В дремоте ночной,
И ангел уснет ли
Под ледяной луной —
В полях многосевных
Качая свирель,
Ты чисел напевных
Построй колыбель!

Помимо высокой поэзии, чистого искусства и чистой поэзии Эдгар По создал нескольких новых жанров современной популярной литературы — детектив, научную фантастику, современную готическую прозу. В «Заключении» к «Гансу Пфаалю» Эдгар По сформулировал основные принципы будущей научно-фантастической литературы. Тончайший художник, страстный противник коммерческого успеха и создатель массовой культуры — вот особенность и парадокс По-прозаика. Тем не менее, по словам А. Блока, были все основания сказать, что «Эдгар По имеет… отношение к нескольким широким руслам литературы XIX века».
Детективный жанр в мировой литературе берет свое начало с новеллистической трилогии Эдгара По: «Убийства на улице Морг», «Тайны Мари Роже» и «Похищенного письма», объединенных фигурой гениального сыщика Огюста Дюпена. С легкой руки Эдгара По детективная история получила статус интеллектуального жанра, когда преступление раскрывается исключительно благодаря работе отвлеченного ума, а не в результате доноса или промаха преступника. Именно поэтому Шарль Огюст Дюпен стал затем прототипом всех великих сыщиков, настоящим мастером мысли. Логика этих рассказов (как и мистическиой фантазии «Падения Дома Ашеров») — не просто игра ума, но все тот же гётеанский или мефистофелевский синтез демонического и гениального, фантастического и сверхреального.
Критики обычно обращают внимание на логику расследования, но при этом часто упускают из виду интуицию и проницательность — главные черту «детективного» творчества писателя, видящего невероятное в обыденном и фантастическое в осязаемом. Хотя ему нередко приходилось писать «на потребу» публике («Чтобы быть замеченным, надо, чтобы вас читали»), тонкий психологизм и безудержная фантазия всегда стимулировали его воображение. Я считаю, что Эдгар По заложил основы не столько детективного жанра, сколько «фантастического реализма», проникновения в глубины жизни посредством человеческой фантазии. С новеллы «Молчание» (1837) начался новый период в творчестве По, для которого характерно переплетение тонкого психологизма с «темной ночью души» — экзистенциальным трагизмом человеческого существования.
Фантастический реализм Эдгара По был не мистификацией или сенсационным переплетением правды и вымысла, но прозрением, провидением, визионерским прорывом в грядущее — таковы сюжеты новелл «История с воздушным шаром», «Золотой жук», «Mellona tauta» — предсказания о будущей цивилизации. Отрицательно относясь к неконтролируемым прогрессу и науке, По был весьма проницателен и в своих предсказаниях вполне мог конкурировать с самим Жюлем Верном, но в центре его внимания были негативные последствия неконтролируемого роста, и это сближает его с идеями Жана Жака Руссо. У Шекспира Эдгар По заимствовал прием «гениального плагиата» — трансформации заурядных сюжетов в литературные шедевры, превращения серого заурядного свинца в литературное золото.
Как все гении, он упреждал развитие общества, предсказывая пути и опасности его эволюции, и сама громогласность посмертного признания стала ярким свидетельством быстрого духовного роста американской нации. Свято верящим в науку и прогресс соотечественникам Эдгар По не устрашился раскрыть правду об опасностях неконтролируемого роста и преждевременных «побед».

СОНЕТ К НАУКЕ
Наука! Ты, дочь времени седого,
Преобразить все сущее смогла,
Зачем, как гриф, простерла ты сурово
Рассудочности серые крыла?
Не назову ни мудрой, ни желанной
Ту, что от барда в золоте светил
Сокрыла путь, лучами осиянный,
Когда в эфире дерзко он парил.
И кто низверг Диану с колесницы?
Из-за кого, оставя кров лесной,
Гамадриада в край иной стремится?
Наяду разлучила ты с волной,
С поляной — Эльфа, а с легендой — Пинда,
Меня в мечтах под сенью тамаринда.

За столетие до мировых войн и задолго до Д.Моррисона Э. По создал поэзию ужаса, узрел очертания распадающегося мира и пророчески почувствовал инфернальную связь между движениями единичной человеческой душой и чудовищными катаклизмами человечества.

В «Падении дома Ашеров» он для будущих времен нарисовал душевный распад личности, гибнущей из-за своей утонченности. В «Овальном портрете» он показал невозможность любви, потому что Душа, исходя из созерцания земного любимого образа, возводит его РОКОВЫМ восходящим путем к идеальной мечте, к запредельному первообразу, и как только этот путь пройден, земной образ лишается своих красок, отпадает, умирает, и остается только мечта, прекрасная, как создание искусства, но — из иного мира, чем мир земного счастья. В «Демоне извращенности», в «Вильяме Вильсоне», в сказке «Черный кот» он изобразил непобедимую стихийность совести, как ее не изображал до него еще никто.

В жанровом плане новеллистика Эдгара По поражает разнообразием: рядом с перечисленными жанрами — приключения, психологические эссе, юмористические и бытовые зарисовки, сатирические скетчи, пародии, притчи. К этому можно добавить философскую эссеистику, высоким образцом которой является «Разговор с мумией».
Его истории о немыслимых приключениях являются, прежде всего, приключениями творческой фантазии, аллегориями мифологических путешествий в неизведанное. Лучшие прозаические произведения Эдгара По привлекают не экстремальными картинами ужасов или даже душевными страданиями героев, не бодлеровскими «уклонениями от природы», но глубинным проникновением в человеческую психику, предвосхищающим психоанализ и современную психологию, еще — расширением границ эмоционального и интеллектуального постижения мира.

Виртуозный наблюдатель и тонкий психолог, Эдгар По зорко всматривался в мир, обнаруживая в нем не только новые поэтические принципы, но и принципы устройства самого этого мира. Среди его открытий — известный эффект смещения масштаба: страшное чудовище, сползающее с холма, которое видит герой, оказывается жуком, ползущим по оконному стеклу. Впрочем, недавно я обнаружил, что открытие это принадлежит вовсе не По, а Батлеру, который в своей сатире «Слон на луне» высмеивает астрономов, вообразивших будто они открыли на спутнике Земли целые армии людей и гигантского слона, оказавшихся на самом деле мошкарой и мышью, попавших в телескоп.

Проза Э. По является свидетельством неуемной фантазии, усиленной психологией и «мощью подробностей». Нет никаких сомнений в том, что своим творчеством он широко раздвинул границы эмоционального и интеллектуального постижения мира. В основе художественной гармонии лежит главный, по мнению По, принцип композиции: «сочетание событий и интонаций, кои наилучшим образом способствовали бы созданию нужного эффекта». В стихотворении или новелле всё должно работать на «эффект целого». Если первая или последняя фразы не связаны с общим замыслом, значит, автор потерпел неудачу в начале и в конце.

Из принципа «эффекта целого» вытекает очень важное для По требование ограничения объема художественного произведения. Пределом служит «возможность прочитать их за один присест», так как в противном случае при дробном восприятии читаемого вмешаются будничные дела и единство впечатления будет разрушено. Э. По утверждает, что «больших стихотворений или поэм вообще не существует», это «явное противоречие в терминах» («Поэтический принцип»). Сам он последовательно придерживался малой формы и в поэзии, и в прозе. Заметную роль в эстетике По играет принцип оригинальности. Писатель считает, что без элемента необычности, новизны волшебство красоты недостижимо. Оригинальность же достигается воображением, деятельной фантазией.

Важным качеством прозы По считал краткость, и только раз нарушил этот принцип в так и неоконченном «Приключении Артура Гордона Пима», который критики считают его самым совершенным его романом. Через полвека этот сюжет переработал Жюль Верн в «Ледяном сфинксе».
Для По-прозаика характерна «сила подробностей», делающая повествование не просто объемным, но абсолютно достоверным даже тогда, когда оно совершенно фантастично. Ф. М. Достоевский, опубликовавший три рассказа Эдгара По в первом номере журнала «Время», подчеркнул две особенности его новеллистики — «силу воображения», дополненную «силой подробностей», имея в виду уникальный синтез фантастического и будничного, причудливого и точного, запредельного и легко опознаваемого. Сам Э. По об одной из своих новелл писал: «Своеобразие «Ганса Пфалля» заключается в попытке достигнуть правдоподобия, пользуясь научными принципами в той мере, в какой это допускает фантастический характер самой темы». В этом отношении его «гротески» и «арабески» мало отличаются от «логических рассказов», выстроенных детективом Дюпеном, этим предтечей Шерлока Холмса, патера Брауна, Ниро Вульфа и Эркюля Пуаро.
Герои «Гротесков и арабесок» — это, в сущности, символы душевных состояний или психических отклонений самого писателя, плоды его борьбы с темными силами собственной души. Как многих гениев, Эдгара По постоянно тревожило чувство письма под чью-то диктовку, хотя на самом деле писателем двигали глубоко спрятанные подсознательные импульсы.
Многие герои По — жертвы навязчивых идей, страхов, слабоволия. Не случайно слова Джозефа Гленвилля: «Человек не уступил бы ангелам, ни самой смерти, если бы не слабость его воли», Эдгар По поставил эпиграфом к «Лигейе». Писателя не интересовали люди среднестатистические, эвримены и минитмены — только всё необычное, экстраординарное, аномальное, сверхъестественное, через которое он пытается постигнуть онтологическую глубину жизни.
Еще один принцип прозы По, ярко выраженный в «Падении Дома Ашеров», связан не с лежащей на поверхности «готикой», но с уникальной способностью автора «живописать идею», чаще всего — идею хрупкости и незащищенности гениальности и красоты. Испытав на себе всесилие разрушительной судьбы, склонный к фатализму, писатель ставил тьму выше света: его тьма «обретает неодолимую власть надо всем» — таковы «Лигейя» или «Маска Красной Смерти».

Проза По была прозой поэта, и требования к ней у него были во многом те же, что и к стихам: лаконизм, точность и то «сочетание новизны и скромности», которое он находил идеалом истинно поэтического. А кроме того — присутствие тайны. Бывало, и даже не раз, что тайна представала мистификацией. Впрочем, и в этих случаях читатель был вправе чуть не до заключительного абзаца ожидать трагической развязки.

Когда рассказы Эдгара По называют страшными гротесками и арабесками, «рассказами тайн и ужасов», то упускают из виду их огромный психологический подтекст, новые открытия в психологии, сродность с интуициями гофмановских «Фантазий в манере Калло». Называя Эдгара По «странным писателем», Ф. М. Достоевский наверняка имел в виду не его «готику», но его «психологию» и «интуицию», столь блистательно проиллюстрированные «Сфинксом», «Падением дома Ашеров» и «Золотым жуком». Это говорит и сам Достоевский: «Он почти всегда берет саму исключительную действительность, ставит своего героя в самое исключительное внешнее или психологическое положение, и с какою силою проницательности, с какою поражающею верностию рассказывает о состоянии души этого человека».
Прекрасным примером сказанного может служит первый абзац рассказа «Падение дома Ашеров», где гениально создана атмосфера надвигающегося несчастья, меланхолии, тревоги: «Весь этот нескончаемый пасмурный день, в глухой осенней тишине под низко нависшим хмурым небом, я одиноко ехал верхом по безотрадным неприветливым местам — и, наконец, когда уже смеркалось, передо мной предстал сумрачный дом Ашеров. Едва я его увидел, мною, не знаю почему, овладело нестерпимое уныние». Невероятная интенсивность использования разнообразных выразительных средств присуща как прозе, так и поэзии По.
По политическим взглядам Эдгар По был предтечей Фридриха Ницше и Ле Бона. Он предупреждал об опасности конформизма и считал рабство «основой наших институтов», не строил утопических проектов общественного переустройства и не лелеял мечты о лучшем будущем, ибо был вооружен глубинным пониманием человеческой природы. Хотя он прямо не писал об «обездуховлении духом», как позже Роберт Музиль, но ощущал его в массовой душе. Когда К. Бальмонт говорил, что произведения Эдгара По созданы как будто в наше время, то это следует понимать даже не в том смысле, что он стал родоначальником многих новых литературных жанров, но в том, что упредил время глубоким пониманием природы вещей и людей.
Эдгар По оставил огромный след в литературе не только своим творчеством, но и уникальным влиянием на ее дальнейшее развитие. К «Золотому жуку» восходит «Остров сокровищ» Стивенсона, к «Гансу Пфаллю» — «Путешествие на луну» Жюля Верна, «Повесть о приключениях Артура Гордона» бесспорно подготовила почву мелвилловскому «Моби Дику» и жюльверновскому «Ледовому сфинксу», а детективный жанр заполонил современную литературную попсу. Жюль Верн в одной из своих повестей назвал Эдгара По самым способным аналитическим писателем современности и в своем собственном повествовании для расшифровки криптографических тайн широко применял математический метод, изложенный в «Золотом жуке».
После Бодлера, впервые познакомившего Европу с творчеством Эдгара По, у него черпали стиль, образы и идеи Вилье де Лиль-Адам, Габорио, Малларме, Метерлинк, Уайльд, Валери, Лавкрафт, Эверс, многие русские символисты (особенно Бальмонт и Брюсов, которые предприняли перевод полного поэтического наследия Э. По). Шарль Бодлер, Стефан Малларме и Поль Валери назвали его своим учителем. Не избежал влияний американца и Федор Михайлович Достоевский.
На многочисленные прижизненные обвинения в адрес Эдгара По с другого берега Атлантики блестяще ответил другой великий поэт Стефан Малларме:

Лишь в смерти ставший тем, чем был он изначала,
Грозя, заносит он сверкающую сталь
Над непонявшими, что скорбная скрижаль
Царю немых могил осанною звучала.
Как гидра некогда отпрянула, виясь,
От блеска истины в пророческом глаголе,
Так возопили вы, над гением глумясь,
Что яд философа развел он в алкоголе.

Кстати, французское издание «Ворона» в переводе С. Малларме впервые увидело свет в оформлении Эдуарда Мане.
Я не могу согласиться с мыслью, что своей посмертной славой Эдгар По обязан исключительно французским символистам, но после смерти Эдгара По действительно прошло только три года, когда Шарль Бодлер открыл для себя «неведомого американца», поразившего его родством душ и идей. Несколько лет жизни Ш. Бодлер посвятил переводам и изучению творчества своего кумира, а его статья, написанная в 1856 году, действительно сыграла значительную роль в посмертной литературной судьбе Эдгара По.
Как у нас Достоевского и Бальмонта, Эдгар По привлек Бодлера ненасытной любовью к прекрасному, поэтической пылкостью, но главное — психологической исключительностью, поражающей верностью изображения состояния души. Откровением для европейских поэтов стало суггестивное свойство стихов, их воздействие на подсознание, безграничные эмоциональные возможности поэтического слова, продемонстрированные Эдгаром По.
Эдгар По потряс Бодлера не столько даже мастерством, сколько духовной близостью — идей, сюжетов, фраз, образов, символов, стиля, мировидения: «Бодлер, раскрыв впервые Эдгара По, с ужасом и восторгом увидел не только сюжеты, замышляемые им, но и фразы, которые он обдумывал, фразы, написанные американским поэтом на двадцать лет раньше».
Переводчики поэзии хорошо знают, что без родства душ, близости мировосприятий трудно рассчитывать на удачу. Шарлю Бодлеру не было необходимости вживаться в творчество По — по этой причине его переводы до сих пор остаются непревзойденными. Можно констатировать, что они черпали как бы из одного источника вдохновения. Рисуя литературный портрет Эдгара По, Ш. Бодлер тоже как бы списывал его с себя:

…Собственные страсти доставляют ему наслаждение… Из его собственных слов можно заметить, что он любит страдание, что он как будто вызывает к себе будущую подругу своей жизни и выжидает ее появления с каким-то упоительным равнодушием, как юный гладиатор. Бедный ребенок не имеет ни отца, ни матери, а между тем он счастлив; он даже с гордостью говорит, что воображение его полно впечатлений, как карфагенская медаль.

Бодлер находил, что гениальность американского писателя выражена в его поразительной способности передавать «абсурд, водворившийся в уме и управляющий им с ужасной логикой; истерию, сметающую волю; противоречие между нервами и умом человека, дошедшего до того, что боль он выражает хохотом».
В Эдгаре По Бодлера прельщала мистика тождественности — он был потрясен подобием между собственной жизнью и творчеством и жизнью и творчеством автора «Эвридики». Эдгар По стал зеркалом для Бодлера, вглядываясь в которое он пытался разобраться в самом себе:

По становится как бы изображением самого Бодлера, но только в прошлом, превращается в своего рода Иоанна Крестителя при этом проклятом Христе. Бодлер склоняется над глубинами лет, над далекой, презираемой им Америкой и в мутных водах прошедшего вдруг узнает собственное отражение. Вот что он есть. В мгновение ока его существование освящается. От Флобера в данном случае он отличается тем, что не нуждается в многочисленном братстве художников (хотя его стихотворение «Маяки» весьма напоминает список членов духовного содружества, к которому он себя причисляет).
Достаточно прочесть знаменитую молитву из «Фейерверков», чтобы удостовериться в том, что отношения Бодлера и По также приобщают их к братству Святых:
«Каждое утро молиться Богу, вместилищу всей сущей силы и справедливости, и моим заступникам — отцу, Мариетте и По».
Да, их многое объединяет: жизненная трагедия, тяготы борьбы за существование, безумные и пагубные страсти, драматическое мировоззрение, музыкальность лирики, вдохновенный труд. Они оба — потрясенные, у обоих главный герой — ностальгия. И там, и здесь — душевные страдания, стресс, трагедия, смерть.

Всюду тьма, им всем гибель — удел.
Под бури пронзительный вой
На груды трепещущих тел
Пал занавес — мрак гробовой.
Покрывала откинувши, рек
Бледных ангелов плачущих строй,
Что трагедия шла — «Человек»
И был Червь победитель — герой.

«Элеонора», «Лигейя», «Морелла» Эдгара По — всё это введения к Бодлеру, чей главный мотив: хрупкость прекрасного, не приспособленного и не способного выжить в грубом земном мире… В «Человеке толпы» вполне в бодлеровском (даже джойсовском) духе показана отчужденность личности от аморфной и косной массы.
Бодлер и Эдгар По взаимно обмениваются ценностями. Один дает другому то, что у него есть и берет то, чего у него нет. Этот дает тому целую систему новых и глубоких мыслей. Он просвещает, оплодотворяет его, предопределяет его мнение по целому ряду вопросов: философии композиции, теории искусственного понимания и отрицания современного, важности исключительного и некой необычности, аристократической позы, мистицизма, вкуса к элегантности и к точности, даже к политике… Бодлер весь этим насыщен, вдохновлен, углублен.
Но в обмен на эти блага Бодлер дает мысли По бесконечную широту. Он протягивает ее будущему. Это — протяженность, которая видоизменяет поэта в самом себе, по великому стиху Малларме («И вот, таким в себе, его меняет Вечность…»), это — работа, это — переводы, это — предисловия Бодлера, которые раскрывают его и утверждают его место в тени злосчастного По.
Чем же обязана поэзия Бодлера открытию произведений Эдгара По? Речь не идет о заимствованиях — не будем говорить воспроизведениях — отдельных «цветов зла», речь идет о стержневой идее, о двигателе искусства Бодлера. «Поэтический принцип» Эдгара По Шарль Бодлер, глубоко захваченный этой работой, воспринимал как собственное свое достояние.

Человек не может не присвоить себе то, что кажется ему с такой точностью созданным для него и на что, себе вопреки, он смотрит как на созданное им самим… Он неудержимо стремился овладеть тем, что пришлось столь впору его личности; да и сам язык смешивает в понятии «благо» то, что заимствовано кем-нибудь и вполне его удовлетворяет, с тем, что составляет собственность этого кого-нибудь.
И вот Бодлер, вопреки тому, что был ослеплен и захвачен изучением «Поэтического принципа» — или именно потому, что был им ослеплен и захвачен, — не поместил перевода этого эссе среди собственных произведений Эдгара По, но ввел наиболее интересную часть, чуть-чуть видоизменив ее и переставив фразы, в предисловие, предпосланное им своему переводу «Необычайных историй». Плагиат, был бы оспорим, ежели бы автор вполне очевидно не подтвердил его сам: в статье о Теофиле Готье он перепечатал весь отрывок, о котором идет речь.
Следуя эстетике Эдгара По, Шарль Бодлер заходил столь далеко, что даже порой третировал снизошедшее свыше вдохновение: не оно управляет художником, но художник вдохновением — с помощью культуры, техники, мастерства. Вдохновение — не что иное, как награда за каждодневный труд.
Очень полезно показать светским людям, какого труда стоит тот предмет роскоши, что зовется Поэзией.
Человек, который не способен выразить любую, самую неуловимую и неожиданную мысль — не писатель. Невыразимого не существует.
Я уже касался этой проблемы, а здесь лишь добавлю, что Бодлер не был бы Бодлером, вослед По не сказавшим по поводу «рационализма» поэзии прямо противоположное: «Эдгар По — один из самых вдохновенных людей, каких я знаю, — постарался скрыть стихийность своего творчества, притвориться хладнокровным и рассудительным».
В заключение этого раздела хочу еще раз напомнить имя американского поэта и рокера Джима Моррисон, в чем-то повторившего трагическую судьбу Эдгара По. Д. Моррисон «писал так, как если бы Э. А. По был занесен в эпоху хиппи, но и жил как он — прямиком шел к печальному концу в сточной канаве».

Глава из книги И.И.Гарина «Непризнанные гении». Примечания и цитирования даны в тексте книги.

Источник