Меню

Надо мною небо красного цвета словно кровь



Небо-кровь

Поделитесь с друзьями:

Текст, перевод и аккорды “Небо-кровь”

  • Обезоружен, но оставлю на потом всего один патрон. Если нужен, забирай, вырывай меня с корнями Из земли, что дождями исцелена. Не нами все давно предрешено, Все мы люди, так ли, но как хотим, полетим. Не наверх, а вниз, подо мной земля, карниз Надо мною небо красного цвета, словно кровь. Красного цвета, словно кровь. Надо мною небо вновь Красного цвета, словно кровь. Подо мною небо вновь. Не кричи, я всегда тебя услышу, Этот зов намного тише должен быть. Замолчи, опустись немного ниже, Там, где ты, уже не дышит ни один. Не нами все давно предрешено, Все мы люди, так ли, но как хотим, полетим. Не наверх, а вниз, подо мной земля, карниз Надо мною небо красного цвета, словно кровь. Красного цвета, словно кровь. Надо мною небо вновь Красного цвета, словно кровь. Подо мною небо. Красного цвета, словно кровь. Надо мною небо вновь Красного цвета, словно кровь. Подо мною небо Красного цвета вновь и вновь. Надо мною небо, небо-кровь, Красного цвета, словно кровь. Надо мною небо.
  • Поделитесь с друзьями:

    • Миллион
    • Песни из мультфильмов
    • Комиссаp
    • Малежик Вячеслав
    • Чёрный Лукич
    • Круг Михаил

    Неверный email или пароль

    Такой email уже используется или указан не настоящий email

    Источник

    Птица с Фэрмаунт-авеню

    Это вывернет меня наизнанку.

    Музыка:
    Антон Макарский — Птицы

    Продолжение рассказа «20 метров над уровнем неба». Вторая часть.
    https://ficbook.net/readfic/4299296

    04.05.17:
    №1 в топе «Фемслэш по жанру Философия»
    №3 в топе «Фемслэш по жанру Психология»
    №12 в топе «Фемслэш по жанру AU»
    №15 в топе «Фемслэш по всем жанрам»

    Глава 6. Надо мною небо красного цвета, словно кровь

    Каждый гениален. Но если будете судить рыбу по её способности взбираться на дерево, она проведёт всю жизнь, считая себя дурой. © Эйнштейн

    — На случай, если ты передумаешь, — Голд вручил ей какой-то документ. Она взяла не глядя, а потом, пробежавшись по строчкам, едва не ударила себя по лбу. Ведь столько раз себе повторяла: не хватай всё, что дают! Бесполезно. Она доверяла этому человеку на ментальном уровне и не ожидала подлянки, хотя он не гнушался пренебрегать правилами. Так она и стояла посреди его кабинета с немым укором во взгляде и бланком в руке. Документ уже был заполнен рукой «заботливого» бывшего начальника, оставалось только поставить внизу свою подпись — и она станет его кандидатурой на пост директора Цирка с большой буквы. — Не передумаю, — скорее устало, чем злобно мотнула подбородком Миллс. В квартире на шумной Честнат-стрит возле входной двери стояли два чемодана: один покрупнее, чёрный, с лакированной ручкой; другой поменьше, тёмно-синий. Они с Генри уже упаковали вещи. Они с Генри провели два абсолютно восхитительных дня, гуляя по старым улочкам и паркам города, где Миллс показала сыну места своей юности. Чуть позже, когда он уже спал, она снова вышла на улицу почти под покровом ночи: медленно и не спеша прошлась по знакомой Фэрмаунт-авеню. Вдумчиво отмеряла каждый свой шаг, улыбаясь под нос — не верила, до сих пор не верила до конца, что снова впечатывает шпильки в асфальт именно в этом месте. Именно там, где она была абсолютно и безраздельно счастлива долгие три месяца и ещё почти два раза по стольку же в мыслях об Эмме до и после. Казалось, эта улица включала в себя все вехи их быстротечного романа длиною в цирковой сезон: угол пятьдесят шестой и высокий витиеватый забор парка — здесь они впервые гуляли вместе на Рождество; каштановую аллею — проезжая мимо на белом лексусе, Эмма крепко сжимала её колено в ту роковую ночь, когда был зачат её сын; адвокатская контора, в которой она подала на развод; чуть ближе на юг — небольшая частная клиника, в которой ей подарили самую счастливую и самую горькую одновременно новость за всю её жизнь. Была и небольшая эстакада вдалеке: именно под ней срезал путь Робин на своём джипе, увозя её, безостановочно ревущую и заламывающую руки, в аэропорт. Казалось, каждый метр этой улицы хранил её любовь и горечь. Потом, по прошествии многих лет, горечь ушла; осталась только любовь. И Реджина чувствовала, как она вьётся, выбивается из трещин асфальта робкими побегами, хватая её за щиколотки при ходьбе, заставляя останавливаться, чтобы в очередной раз оглянуться по сторонам. Чемоданы стояли у входной двери. Она была готова уехать. И сегодня пришла в Цирк братьев Ринглинг, надеялась, в последний раз: попрощаться. Роберт смотрел на неё слишком долгим, каким-то даже отеческим взглядом, встретив её в своём кабинете. И у неё просто не поднялась рука разорвать бланк у него на глазах. Она безразлично сложила его пополам и сунула в сумочку — выбросит завтра в аэропорту. Общая гримёрка теперь носила звание «Гримёрка Принцессы». Это было даже весело, но скорее больше походило на иронию. Реджина мягко и грациозно ступала за Голдом, время от времени в волнении проводя ладонями по бёдрам, закованным в глухое чёрное платье с похорон матери. Никакого выреза, длина чуть ниже колена, но руки полностью открыты — это платье на первый взгляд могло показаться невинным, хотя обтягивало её слегка исхудавшую за годы фигуру до неприличия тесно. Оно было её кожей, это платье: не девственное, совсем не девственное; скорее чёрное и глухое. Именно такой она хотела показаться в этом здании в последний раз: строгой, но не опасной; бархатной, но легко забывающейся, выветренной из памяти. Она просто хотела увидеть, увидеть в последний раз… Голд распахнул перед ней дверь, и в лицо тут же ударила какая-то громкая музыка и раскаты хохота. «Золотая» труппа всегда отдыхала подобным образом, и Миллс слегка улыбнулась давно ушедшим временам. Всё осталось таким же, как и десять лет назад, как и десять лет до этого, когда она совсем ещё юной девчонкой попала в труппу: незатейливые закуски на столах, на угловых тумбочках трюмо всего два вида напитков — игристое шампанское для женщин и светлое пиво для мужчин. Всё те же лица, казалось, ничуть не постаревшие за последние десять лет; она почти обернулась, чтобы помахать рукой Сидни, шепчущему что-то на ухо Тине, и кивнуть Грэму, курящему в раскрытую настежь форточку. Почти забыла, что этих людей больше нет и никогда не будет в этой комнате: время течёт и меняется, её дорогих сердцу товарищей сменили новые молодые артисты. — Вот она! — воскликнули совсем рядом, и Реджина обернулась, встречаясь взглядом с карими глазами невысокой брюнетки. Мэри-Маргарет неслась к ней через всю гримёрку, за руку таща за собой мужа. — Лу сказала, что она приехала, а ты мне не верил! — укорила она мужа, чтобы в следующее мгновение крепко обхватить ладонь Реджины обеими руками. — Реджина! Как я счастлива тебя видеть! Миллс в немом ступоре оглядывала Бланшаров, подоспевших к ней с Голдом, и едва заметно щурилась, пытаясь уловить перемены. Заполошная курочка-наседка не изменилась ни на йоту: всё такая же восторженная и маленькая, всё та же мальчишеская стрижка тёмных волос. Разве что, вокруг глаз появилась много больше мелких морщинок и улыбка стала менее явной. Дэвид за её спиной сдержанно улыбался, но в его глазах было больше искренности, чем в поведении его жены. Реджина подарила им обоим сдержанную полуулыбку, остановив взгляд на Дэвиде: смотреть на него было чуть приятнее, чем на другую Бланшар, да и секрет отношений Мадам с невинным ангелом, что они хранили много лет назад, слегка подогревал судорожное волнение прощания. — Мэри-Маргарет, — кивнула Реджина, слегка сжав её пальцы в ответ. — Дэвид. Её рёбра сжало тугим спазмом: огромные мужские ладони Бланшара заковали, притянули к себе, даря ощущение мнимой безопасности. — Прими соболезнования от нас обоих, — едва слышно прошелестел ей на ухо Дэвид во время объятий, и, ослабив хватку, чуть громче: — Здорово, что ты заехала повидаться. И ей вдруг отчаянно захотелось вцепиться в ворот его футболки, разреветься на сильном мужском плече, как девчонке. Обо всём: о непутёвой матери, которой больше не было в живых, а, значит, уходящим поколением стала она сама; о том, что Эмма, дорогая Эмма, стала совсем другой, незнакомой; о том, как ей не хочется уезжать, но больше всего, больше всего не хочется прощаться. — И я рада вас видеть, ребята, — выдавила она из себя, поспешно высвобождаясь из объятий Бланшара. Отвесила себе мысленную пощёчину, не позволяя расклеиться: да, она становилась сентиментальнее с возрастом, да, ей всё чаще хотелось просто пореветь под покровом ночи, жалея себя после тяжёлого трудового дня. — Что, сильно постарели? — понимающе усмехнулся Дэвид. — Напротив, ничуть, — легко соврала Миллс. — Как ты? Как Робин? У вас обоих всё хорошо? — завалила её вопросами Мэри-Маргарет с горящими глазами. Реджина распахнула губы, силясь найти ту ложь, которая будет менее заметна: у неё всё хорошо, Робин в порядке, у них всё прекрасно. Какое счастье, что её так и непроизнесённый ответ прервала тяжёлая мужская рука на её спине. — Так-так-так, — манерно протянул хрипловатый бас за её плечом, а в следующее мгновение сухие губы с колючей щетиной коснулись её шеи чуть ниже уха — старина Джонс всегда позволял себе любые вольности. — Кто это здесь у нас? — И, конечно, как всегда надрался до начала основного действа. — Неужели сама Мадам Миллс со своей свитой? — Пошёл к чёрту, Джонс, — немедленно отреагировала она, с широкой искренней улыбкой повторяя их так и незавершённую перебранку много лет назад. С Джонсом было спокойнее; в отличие от Дэвида он совсем не излучал хоть сколько-нибудь той энергии, которой она сторонилась. Дэвид был мужчиной-отцом, за его плечо хотелось держаться; Киллиан был мужчиной-самцом, и потому не вызывал в Реджине желания уткнуться в свою рубашку. — Фу, как грубо, — показательно скривился Килли, всучив в её ладонь бокал с шампанским. — Твоя стервозность с годами только набирает обороты, — он окинул её игривым взглядом с головы до ног, концентрируя своё внимание на её внушительных шпильках. — Туфельки не жмут, старушка? — Напомни, как тебя зовут, мальчик? — легко отбила она, и Джонс засмеялся. Его смех поддержали остальные свидетели их привычного общения, и она легко улыбнулась им всем, салютуя полным бокалом, из которого не собиралась пить — никогда не позволяла себе алкоголя на сходках цирковых. — Я скучал по твоей невыносимой заднице, — пробормотал ей на ухо Киллиан, пока никто не слышал. Сжал ладонь на её пояснице чуть крепче, чем следовало, выразив этот жест — для этого человека нечто подобное было много важнее, чем простое рукопожатие, но Миллс была благодарна и за это: в новом мире Цирка братьев Ринглинг, где она не узнавала и половины присутствующих людей, даже Джонс был на вес золота. «Старая гвардия» труппы замкнула её в себе плотным кольцом; Голд, Бланшары и Джонс вели обыкновенную светскую беседу, не концентрируя на ней внимания. Реджина была благодарна и удивлена: она всегда думала, что эти люди знают её не лучше, чем охранника на входе. А они знали; знали, что она неразговорчива и скупа на эмоции, понимали, что ей нужно время освоиться. И Реджина Миллс, на один короткий вечер вновь превращаясь в Мадам, цепко обхватывала углы комнаты, разглядывая тех присутствующих, с которыми ещё не была знакома. Новая дрессировщица, кажется, Мэдер, широко улыбается ей, стоя возле окна. Реджина благосклонно чуть кивает в ответ, и рыжая отворачивается, продолжая беседу с крепким мужчиной, что чистит банан. Миллс щурится, пытаясь вспомнить, угадать черты лица немолодого мужчины сквозь его костюм супергероя на премьере, и вскоре ей удаётся: дрессировщик обезьян. Он был в костюме Халка, и произвёл на Реджину неизгладимое впечатление именно тем, что его жанр вновь стал популярен в стенах этого цирка — Миллс не видела здесь обезьян ни разу с того дня, как попала в труппу. Очевидно, всё возвращается на круги своя, к истокам: этот мужчина, имени которого она не помнила, возродил животных, которых многие цирки обходили стороной. Чуть поодаль от дрессировщиков разместился разномастный комплект гимнастов и жонглёров: все, как на подбор, молоды и явно едва ли пересекают отметку в двадцать пять лет. Много пьют, много смеются и громко говорят: особенно выбивается крупный брюнет с широкой улыбкой и очаровательными ямочками на щеках, что контрастируют с его внушительными бицепсами. Юноша отчаянно напоминает Реджине кого-то очень знакомого, но надоедливого, и эта загадка крутится в её голове непозволительно долго, пока она пытается вспомнить. Наконец, понимая, что это бесполезно, она переводит взгляд чуть ниже, цепляясь за точёную фигурку молодой девушки в уголке. Она её помнит, конечно. Новая гимнастка в седле, заменившая Грэма. Голд рассказывал про неё, она была в костюме Чудо-женщины на премьере. Элеонора, кажется. Угрюмая, с длинными прямыми волосами цвета красного дерева, укутывающими её плечи подобно одеялу. Глаза тёмные, колючие; длинные ресницы и голые руки: ей явно неуютно, если судить по тому, как она обхватывает себя за предплечья. Сидит одна, отмахиваясь от громкого смеха компании молодёжи, что шумит совсем рядом с ней. Реджине она кажется потерянной, и она останавливает свой взгляд на новой артистке труппы дольше, чем планирует. А потом угрюмая девочка с длинными волосами вскидывает подбородок, и её лицо озаряется радостным воодушевлённым блеском. Глаза сияют, ослепляя Реджину карей глубиной, и девочка, больше похожая на подростка, чем на девушку, вскакивает с пуфа, отчаянно хлопая в ладоши. Она аплодирует, сияя широкой улыбкой, и Реджина не сразу осознаёт, что малышка смотрит совсем не на неё, а куда-то за её плечо. Она оборачивается, краем глаза замечая, что в гримёрке стало тише, намного тише. В дверях стоит Крошка Лу, с задорной усмешкой привалившись к боку Эммы Свон. Тишина длится одно крошечное мгновение. А потом комната будто взрывается яркими красками. Все шумят, толкают друг друга, стремясь скорее обнять и поздравить виновницу торжества: женщину, которая поставила программу летних гастролей. Женщину, которая возвела Цирк братьев Ринглинг на очередную вершину. Женщину, которая словно заноза засела в груди великолепной Мадам. Эмму Свон. Голд покровительственно обнимает её за плечи, толкая свою речь вожака, пока Джонс, присоседившийся с другого боку от Свон, наполняет её бокал пивом. В воздухе вибрирует троекратное «ура», и «золотые» сходятся в традиционном объятии, в котором Реджина ненавидела участвовать раньше. Боже, она бы отдала всё, что угодно, для того, чтобы стоять сейчас рядом с Эммой в этом тугом кольце рук, знаменующем начало нового сезона. Это сладкие объятия. Это товарищеские объятия. Объятия, знаменующие то, что ты принадлежишь семье — цветастой и непокорной, шумной и безалаберной. По этим объятиям легко вычислить, кто из незнакомых цирковых артистов, набитых в общую гримёрку, действительно является «золотым», а не приглашённым. Среди тех, кого Реджина знает, мелькают только четыре новых лица — дрессировщик обезьян, Мэдер, Элеонора и, к её удивлению, рослый заводила гимнастов с широкой улыбкой. А она стоит в стороне, недалеко от компании шумного молодняка, и еле сдерживает душащие слёзы. Потому что Эмма улыбается, не глядя на неё; Эмма счастлива, прижимаясь плечом к груди Роберта; Эмма счастлива, потому что у неё есть семья. Эмма счастлива без неё, без её участия, и это почти не больно. Слёзы душат скорее от осознания любви, перешедшей на новый уровень: Реджина Миллс не хочет обладать Эммой Свон. Реджине Миллс вполне достаточно того, что Эмма Свон счастлива и живёт полной жизнью, пусть и без неё. Этот новый уровень чувств, доселе незнакомый Королеве Мадам, вспарывает её грудь, но это почти не больно. Терпимо. Нужно просто потерпеть. — Все говорят мне, что твой новый бойфренд похож на девчонку, с которой я спала в феврале. * Она стояла на столе, который всего час назад был заполнен незатейливой закуской, а теперь опустел, заняв место импровизированной сцены. В её руках была узкая баночка сценического грима, в который она старательно выводила провокационные слова песни, орущие из динамиков. Белокурые кольца волос подпрыгивали на плечах, а электрические лампочки трюмо оставляли блики на её бритых висках — ни дать, ни взять, рок-дива любительского пошива — не хватает только косухи с шипами, ибо тяжёлые ботинки и борцовка наперекосяк уже имелись. На полу перед столом в одном ритме с ней прыгали и подпевали ором больше половины труппы, скрывая её по пояс в поднятых руках. Реджина сидела на пуфе возле трюмо, жадно вглядываясь в то, как свет блестит и отражается от её волос. Нестерпимо хотелось пропустить её волосы сквозь пальцы; это текущее белое золото на её голове манило, и даже бритые виски ничуть не портили общий вид: Реджина строго одёрнула себя, когда кончики пальцев зачесались, мечтая провести, потрогать, ощутить короткий ежик волос на её виске. Будут ли они колючими? Или же, наоборот, мягкими и нежными? Эмма улыбнулась, в проигрыше изображая на своём животе гитару, и Миллс не смогла сдержать улыбки: ей показалось, что она увидела, как сквозь облик этой новой, незнакомой ей, Эммы проступают черты детского непосредственного характера, который строгая Мадам, полюбив однажды, так и не смогла забыть. — Бывает всякое, но не спи, а то всё пропустишь. Верни всё, как было, верни всё назад этой ночью. Ей показалось, что это был призыв к действию. Она вздрогнула всем телом, судорожно пытаясь разглядеть ту самую, настоящую Эмму, что скрывалась под этой девушкой, чьи мускулы рельефно переливались под светом ламп. Эмма улыбалась; Эмма выкрикивала слова вместе с остальными изрядно набравшимися артистами, и её голос теперь тонул в общем шуме, что его было не разобрать. Однако Реджине казалось, что она слышит его прямо возле своего уха. «Верни всё назад, верни всё, как было; верни своё, забери, никому не отдавай…» И её Эмма, та самая, с хрупкими плечами и горячими ладонями сидела перед ней на корточках, мягко поглаживая пальцами её щиколотки. Улыбалась, одну за одной снимая её туфли и разминая затёкшие ступни после трудового дня. Всё время лезла с поцелуями, но отчаянно краснела, когда получала их. Немела, когда видела её обнажённой, и смотрела на неё так, будто Реджина Миллс была центром всей вселенной. Будто не было вокруг ничего, способного её затмить… Реальная Эмма, та, что прыгала на опасно прогибающемся столе, наклонилась. Схватила кого-то за руку, а потом уволокла к себе на стол огненно-рыжую Мэдер, прижав к своему боку за талию. Рыжая подхватила из подставленных рук чью-то расчёску и затрясла гривой вьющихся волос, подпрыгивая в такт музыке, зрителям и Эмме. Реджина встала, с твёрдым намерением решая пробиться сквозь толпу артистов и ухватиться за горячую ладошку той, что была ангелом во плоти. Она не видела перед собой ничего, кроме её широкой улыбки и горящих синих глаз, которые не смотрели на неё. Реджина Миллс, на короткую секунду вдруг превратившись в Мадам, сделала шаг вперёд. Но морок рассеялся, потому что в это же мгновение песня подошла к кульминационному не заканчивающемуся припеву, и Эмма со стоящей рядом Мэдер что есть мочи заорала в «микрофон» провокационные слова не совсем приличной песни. И снова это мерзкое: — Все говорят мне, что твой новый бойфренд похож на девчонку, с которой я спала в феврале! Это не секрет, и у меня такой потенциал, что я успеваю многое сделать за короткое время. Реджина Миллс, передёрнув плечами, попыталась поймать взгляд синих глаз, но это было бесполезно: Свон и Мэдер орали слова песни, суя друг другу под нос импровизированные микрофоны. Картинка, что была её несбыточной мечтой, рассеялась перед глазами, и Реджина вышла из гримёрки. Она медленно шла по коридору кулис, ведя ногтями по штукатурке стены. Когда-то её ногти были короткие, срезанные под корень, и покрытые бесцветным лаком; сейчас, в силу того, что она не заходила в клетку к тиграм много лет — длинные, точёные, ярко-алого цвета. Она отмеряла шаги, считая про себя; тридцать до поворота, потом налево, ещё пятьдесят шесть по направлению к запасному выходу, и она у цели. Огрубевшая от времени дверь с железной ручкой и табличка, на которой теперь значилась фамилия «Бланшар». Голд отдал им её гримёрку, хотя раньше их гримёркой была та, что считалась общей, потому что в ней всегда была куча народу. Сейчас в ней полно подвыпивших золотых, а незнакомая Эмма скачет по столу под вульгарные песни. Реджина дёрнула за ручку. Разумеется, дверь оказалась заперта, и она сползла по отштукатуренной стене на пол, обняв руками колени. Опустила сверху голову, укрывшись запахом собственных волос, и едва слышно простонала, почти проскулила — ей не попасть домой, не вернуться назад. Она сидит у двери в собственное сердце и не может войти внутрь. Всё это, вся её жизнь в последние три дня превратилась в один из комиксов Генри о супергероях: она попала в параллельную реальность, где дом больше не был домом, а любимая девушка её не помнила. Хуже того: она изменилась настолько, что Реджина видела, чувствовала — это была больше не та девушка, которую она любила до сих пор. Берегла в своих воспоминаниях, позволяя им поглотить себя только под покровом ночи и собственной кровати: вынимала по одному, сортируя от первого взгляда до последнего прикосновения. Тщательно рассматривала, проверяя на изъяны, и как дряхлая старуха чахла над рубинами и бриллиантами своих богатств. Это была её история любви, романтичная, пробирающая до костей — ей не нужно было читать те дешёвые пошлые романы, которые, наверно, стопками росли на тумбочках других матерей, растящих сына в одиночку. У неё была такая история внутри, записанная на подкорку, как самый стоящий и любимый фильм. Тот, который пересматриваешь каждый день, и каждый же день замечаешь новые, доселе неизвестные подробности. Реджина встрепенулась, услышав, как в другом конце коридора, за поворотом, хлопнула дверь, на секунду опаляя узкое помещения звуками гулянки. Торопливо встала с пола, оправила платье, боясь быть обнаруженной — нет ничего более унизительного, чем собака, скулящая под дверью, за которой никого нет. Хотя она такой и была, наверное: упрямо сидела под дверью в собственное заколоченное сердце, не желая двигаться с места, долгие десять лет. Миллс неторопливо пересекла вестибюль, на ходу проверяя мобильный на наличие сообщений от Белль: сыну будет тяжело вернуться обратно в Сторибрук, где у него не было друзей. Реджина с тяжёлым вздохом просмотрела несколько смс с оповещением о том, что Генри останется ночевать у Голдов, а она заедет за ним утром, по дороге в аэропорт. Было даже прикреплено голосовое сообщение, в котором её сын самым умильным и ласковым голосом просил разрешения провести с Грейс ещё хоть немного времени — и это тоже отдалось внутри её груди саднящей грустью, пока она печатала одобрительный ответ. Её сын действительно был скромным и неконфликтным ребёнком, в свои почти девять жадно тянулся за материнской лаской, в отличие от многих сверстников, которые уже вовсю ломали скворечники и стреляли в кошек из рогатки. Реджина прекрасно понимала, что в его поведении нет ничего удивительного: в доме не было отца, который научил бы его забивать гвозди и ходил бы с ним на рыбалку; была только она — всегда готовая поцеловать разбитые коленки и поглаживать его живот, пока он не уснёт. По всем законам жанра Генри Миллс должен был вырасти маменькиным сынком, но, вопреки и назло, он рос защитником, на подсознательном уровне понимая, что он — единственный мужчина в семье. И Миллс сдалась, покорно позволяя ему брать над собой шефство в самые грустные моменты. Как следствие подобного он всё ещё был привязан к ней слишком крепко, тяжело переживал разлуку и плохо находил общий язык со сверстниками. Детская логика работала безотказно: зачем другие друзья, если есть мама, с которой можно делать все эти весёлые вещи? А Реджина действительно изо всех сил стремилась быть идеальной матерью, но прекрасно понимала, что рано или поздно эта проблема встанет между ними стеной: как помочь сыну раскрыться перед одноклассниками? Найти друзей своего возраста и не сидеть в приёмной её кабинета с комиксом на коленях в ожидании, когда рабочий день подойдёт к концу? Проблему, с которой не смогла справиться сама Реджина Миллс, на раз-два решила маленькая девочка по имени Грейс: может, просто одноклассники Генри были не теми детьми, с кем он мог подружиться? Может, Голд прав, и ей стоит перевести сына в другую школу вместо того, чтобы травмировать его визитами к психологу? Может, его стоит перевести даже в школу Филадельфии… Реджина, словно вкопанная, остановилась на полном ходу. Нет, она не должна так думать. Не должна даже призрачно рассматривать подобный вариант: всё уже решено, они возвращаются домой, в Сторибрук. Билеты куплены, чемоданы собраны. Они едут домой и точка: никогда больше не возвращаться в этот чёртов город, никогда больше не думать об этом чёртовом штате, никогда больше не вспоминать долбанную Эмму Свон. Миллс, осознав, что всё ещё стоит на одном месте, поняла, что, задумавшись, двигалась медленнее, чем обычно: она стояла на крыльце Цирка братьев Ринглинг, что освещал узкими окнами нескольких гримёрок и фонарями тёмный пока ещё летний вечер. Перед её взглядом распростёрлась широкая площадь перед цирком с одинокой в этот час скульптурой братьев посередине. Чуть поодаль мелькала редкими огоньками огороженная шлагбаумом парковка, а слева от женщины, на самом крыльце, стоял тот самый чёрный мотоцикл невыносимого вида, что она приметила ещё в день открытия сезона. В этот раз несуразная махина выглядела ещё глупее: вместо голубых шариков, что были привязаны к ручке в прошлый раз, теперь на сидении сидел маленький плюшевый медведь. Реджина красноречиво поморщилась, и, не спеша вызывать такси до одинокой квартиры своих родителей, со вкусом закурила. Она замерла, переваривая тяжёлые мысли расставания, прощания: вот сейчас налипший длинным инеем пепел сигареты упадёт на крыльцо, и она уйдёт. Уйдёт, чтобы больше никогда не вернуться в это место, что подарило и отняло слишком многое, слишком дорогое в её жизни… Тяжёлая дверь с литой ручкой хлопнула за её спиной, и неторопливые шаги прошествовали мимо прямо к чёртовому мотоциклу. — Эмма? — неверяще прошептала она, и белокурые локоны взметнулись каскадом, когда фигура обернулась в её сторону. Синие глаза мгновение смотрели на неё абсолютно бесстрастно, как будто сквозь: проследили линию бёдер, талии, а затем остановились на руке, в которой Миллс придерживала сигарету. Пепел, превратившись в белёсый пар, упал на тротуар, и Эмма, коротко выдохнув, сказала: — Привет. Она была всё такой же незнакомой и далёкой, как и при их встрече позавчера, но Реджина не сдержала удовлетворённого хмыка: она угадала о косухе, когда наблюдала за караоке Свон. Плечи Эммы обхватывала красная кожаная куртка, чуть обтёртая на манжетах. — Так это твоё чудовище? — усмехнулась Миллс, сигаретой указывая на мотоцикл. После всего, что она увидела на отвальной, её это больше не удивляло, скорее подстёгивало. Эмма подхватила с сидения плюшевого медведя, устраивая его в бардачке под рулём. — Да, — усмехнулась она. Затем, ловко перемахнув ногу, оседлала мотоцикл так, как садятся в седло: — Мне не идёт байк? — она выгнула бровь, немного печально улыбнувшись. Реджина на секунду задумалась, стараясь согнать с тела трепет и налёт прошлого: нет смысла томно вздыхать и тянуться к этой женщине, что была незнакомкой, а не её милой Эммой. Она постаралась взглянуть на девушку напротив непредвзятым взглядом, задумчиво затягиваясь никотином: мужеподобный мотоцикл, тяжёлые ботинки, рваные на коленях джинсы, бритые виски. Пожалуй, в общий вид девушки-байкера не вписывалась только идиотская красная куртка, которая была верхом безвкусицы. — Да нет, ты хороша. Просто непривычно видеть тебя… — Миллс неопределённо взмахнула рукой в воздухе, указывая на Эмму, — …такой. Вопреки её ожиданию, Свон улыбнулась шире, обнажая зубы: сердце холодной Мадам дрогнуло в груди — вспомни, только вспомни, она также улыбалась тебе раньше, абсолютно также… — Готова поспорить, ты подумала, что я выгляжу, как идиотка, — фыркнула блондинка, потирая ладони о джинсы. И сердце Мадам дрогнуло ещё раз — она даже думает также, как и ты, ну почему ты стоишь, подойди ближе, ощути, потрогай… — Тебе правда идёт этот облик, — Миллс мотнула подбородком, избавляясь от пагубных мыслей, тянущих её на дно. — И новая причёска… Эмма с улыбкой кивнула, в невесомом жесте прикоснувшись к ёжику волос на виске: Реджина в очередной раз пожалела, что это не её пальцы сейчас коснулись этих волос. — Ты, напротив, совсем не изменилась, — уточнила Свон, склонив голову к плечу. Окинула её фигуру цепким взглядом, и Реджина положила все силы на то, чтобы инстинктивно не выпрямить спину ещё сильнее. — Разве что похудела, но тебе идёт. Губы Мадам отдельно от её желания расплылись в довольной, кошачьей улыбке: расслабленной и ждущей, почти зовущей, что вот сейчас, сейчас эта девушка встанет с мотоцикла, подойдёт к ней непозволительно близко и без разрешения накроет её губы поцелуем. Горячие ладони привычно найдут своё место на её талии, чуть выше бёдер — место только для этих рук, только её место. Эти руки поднимут её над землёй, закружат в блике фонарей, и самая добрая душа на свете поделиться с ней ещё одним своим успехом. Она вздохнула слишком сладко, слишком маняще — все её мысли слишком безумны, чтобы быть правдой. Глупые, невыполнимые желания. Но женщина на мотоцикле, что находилась всего в двух метрах, всё ещё смотрела на неё: спокойно, умиротворённо, расслабленно. Эти синие незнакомые глаза были совсем рядом, и они смотрели точно на неё, пусть Реджина и не могла распознать эмоций, скрывающихся за этим взглядом. И тогда она спросила; всё же спросила, пересилив себя: просто, чтобы быть уверенной. Чтобы переступить, разорвать этот чёртов гордиев узел и уже никогда не возвращаться к этому снова. — У тебя всё хорошо? — и мгновением позже, едва слышно и на выдохе: — Ты счастлива? И тут она увидела. Ощутила каждой клеточкой тела, поняла и распознала, как нечто давно знакомое и родное: взгляд синих глаз изменился. Неуловимо, неосязаемо, но он стал другим. Миллс жадно вглядывалась в неожиданную перемену, стремясь быстрей познать, прочувствовать; кажется, она только что спросила что-то особенное, крайне важное. Настолько важное, что этим простым вопросом сорвала все замки, кучу обёрток и тысячу обликов. Эмма раскрылась, словно молодой бутон алой розы на снегу: глубоко вздохнула, обнажая суть, но тут же захлопнулась, с глухим треском проваливая все планы и операции. И Реджина Миллс задохнулась, почти потеряла опору. Это Боги смилостивились над ней, решив вернуть утерянное, или синие глаза и вправду на секунду блеснули светлым голубоватым блеском? На мгновение, одно крошечное мгновение, в которое Мадам так и не смогла разглядеть ничего стоящего. Но само превращение, эта незримая чужому взгляду перемена — она была. Была, и с этим уже ничего нельзя поделать. — Раны заживают, но рубцы остаются, Реджина, — спокойно произнесла Эмма Свон, глядя на неё холодными синими глазами. Этот вопрос и этот ответ, казалось, не всколыхнули в её сердце ничего, кроме покоя и констатации факта — её невозможно было выбить из колеи ничем, даже призраком прошлого под названием Мадам. Но ведь Реджина видела её глаза. Могла поклясться, что на секунду они изменились, и белокурый ангел вырвался на свободу, стремясь быстрее показать себя во всей красе, уверяя, что не погиб, не умер, а лишь спрятался на десять лет. — Ты куришь? — быстро перевела тему Свон, кивнув подбородком на сигарету, зажатую тонкими пальцами с алыми ногтями. — Так и не бросила, — это уже с едва заметной улыбкой. Едва заметной улыбкой, понятной лишь им обеим: Реджина помнила, всё ещё помнила маленькую девочку, свернувшуюся калачиком на железной кровати в крошечной комнатке общежития. Девочку, что так страстно мечтала стать её, принадлежать ей, что забыла об осторожности, доверяя лишь любви. И саму себя, стоящую рядом: обнажённую, с поясом чулок вокруг талии и сигаретой в руке. — Я никогда не брошу, — привычно повела плечом Реджина, заметив, как Эмма отреагировала на этот знакомый жест: взмахнула ресницами, слегка дрогнув ногой. — Мне кажется, даже если захочу, я всё равно не брошу. Она говорила не о курении и не о цирке. Она говорила о том самом незримом, что было между ними и теперь, по прошествии стольких лет, витало до сих пор. Реджина не знала, поняла ли это Эмма, но синие глаза смотрели на неё пристально, будто пытались разгадать то, что она не собиралась скрывать. И именно в тот момент, именно в тот самый чёртов момент, когда она хотела сказать «прощай», массивная дверь за её спиной хлопнула снова. — А любовь моя всё ждёт меня: и в холод и в стужу, и в снег и в мороз, — прощебетал смутно знакомый голос, и Миллс дёрнулась всем телом, слыша непривычные нотки: обернулась, чтобы проводить взглядом новую дрессировщицу Мэдер, что подошла к мотоциклу и подхватила с ручки лакированный чёрный шлем. — Не замёрзла, зайчик? Синие глаза без всякого сожаления перевели взгляд с карих глаз на нарушительницу диалога, и губы Эммы расползлись в широкой улыбке, что всего пару минут назад была адресована Реджине. — Сама смотри не замёрзни, а ещё лучше не свались, — подкалывает Свон покачивающуюся на каблуках девушку. Рыжая немного неловко перемахивает через сидение, чтобы тут же крепко обнять Эмму Свон за талию, а затем приблизится, целуя в щёку. Её губы тянутся дальше, ближе к губам блондинки, и Свон смеётся, игриво пихая её в плечо: — О нет, мы не будем делать это сейчас, когда ты так набралась. — Это всё Килли виноват, — морщит нос Мэдер, всей грудью наваливаясь на спину сидящей впереди Свон. — Это он меня напои-ил, — она икает, прикрывая глаза, и еле сидит на покачивающемся байке, который Эмма уже сняла с подножки. — Поехали домой, зайчик… Пожалуйста, у меня так кружится голова… — Шлем надень, горе ты моё, — весело фыркает Свон, и, дождавшись, пока рыжей это удаётся, переводит взгляд на Реджину: — Пока. Она отталкивается тяжёлыми ботинками, заводя мотор, и мотоцикл срывается с места, в три коротких секунды преодолев барьер из высоких ступеней крыльца. Байк несётся по пустынной площади перед цирком, мигая габаритниками, и исчезает, повернув на магистраль. Реджина не помнит ничего. Она, тяжело дыша, провожает голодным взглядом тигрицы каскад белокурых локонов, что взвивается за плечами водителя громадного железного коня. Тонкий окурок дамской сигареты падает на каменную кладку крыльца. Она сидит в пустой столовой, выкуривая вторую пачку сигарет за ночь. Добивает палки смерти одну за одной, нервным движением руки скидывая пепел в сколотое фарфоровое блюдце — единственное уцелевшее от фамильного сервиза на двенадцать персон, что она вдребезги расколошматила пару часов назад. В углу горит старинный витиеватый торшер, озаряя комнату мягким светом. На столе перед ней собственноручно сооружённая пепельница, почти пустая бутылка красного вина и лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком Голда. В её голове роится куча мыслей, и ей вставать через три часа, чтобы ехать за сыном и в аэропорт, а она ещё не ложилась. У входной двери стоят собранные чемоданы, а пол кухни устлан мелкими осколками фарфора, как белым снегом, который только и жаждет, что крови с её босых ступней. По её венам течёт почти бутылка дорогого вина из запасов покойной матери, а по щеке течёт очередная одинокая слеза. Солёная дорожка на скуле уже обветрилась: как только одна из солёных капель падает ей на грудь, своё путешествие начинает следующая. И дело не в том, что она ревнует — о, Боги, разумеется, нет! — и не в том, что прошло десять лет и появление кого-то в жизни Эммы вполне себе закономерно… Она закрывает мокрое лицо руками, впиваясь длинными алыми ногтями в волосы: Боже, как же ей больно. Это ненормально, противоестественно: какая-то животная ревность, сметающая всё на своём пути волна цунами — ещё секунду назад она была спокойна, а теперь рвёт и мечет, выпуская на волю самое тёмное, что есть в её душе — всю Мадам, до последней капли. Ей предстоит принять, возможно, самое сложное решение в своей жизни, а сильнейшая боль, что разрывает на части её чёртову душу, искрится чувствами: опаляющей ревностью, застилающим гневом, солёным от слёз отчаянием. Она снова, будто в старые времена, больше всего на свете мечтает войти в клетку с тигром: там всё ясно и понятно. Там она на своём месте, там она хозяйка; только она решает, когда наградить за послушание, а когда ударить железной палкой об пол. В мире людей такое не проходит. Невозможно лупить указкой по полу бесконечно, ожидая выполненной команды. Невозможно вернуться спустя столько лет и обнаружить доверчивого щенка, что послушно ждал на привязи все эти годы. Невозможно снова стать Мадам, однажды упрятав её так глубоко, что уже и не помнить куда. Невозможно снова стать звездой «золотой» труппы, потому что звездой стала та, что до сих пор желанна; невозможно снова стать укротительницей тигров, потому что новой дрессировщицей стала другая, сменив караул. И снова этот порочный, замкнутый круг, как и десять лет назад. У неё больше нет места. У неё больше нигде нет места. Ты была и навсегда останешься лучшим проектом, в который я вложил свои силы и знания, Реджина. Ты была лучшей дрессировщицей штата почти десять лет, чёрт бы тебя побрал! Ты трижды взяла «Мастера» в своём жанре и ты была лучшей укротительницей тигров, которую я когда-либо встречал. Больше: ты проработала в этом цирке всю свою жизнь, как и твои родители. Ты знаешь здесь всё: начиная от людей и заканчивая любым уголком здания. Ты знаешь эту профессию как свои пять пальцев, ты начинала с низов, добившись успеха в кратчайшие сроки. Ты имеешь творческий склад ума, но хорошо разбираешься в аналитике. У тебя два образования, которые идеально подходят для этой работы и дополняют одно другое. У тебя была многолетняя практика в мэрии этого твоего захолустного городка и — поверь мне! — на должности, которую я тебе предлагаю, изменится не так уж и много — те же бумажки и счета, только к ним прикреплены люди, что ищут твоей поддержки и защиты. Ищут твоего мнения, творческого совета, а иногда и жизненного. Твой сын чахнет в этом прозябающем мелком городишке и ему нужно больше, чем ты можешь предложить ему там — признайся в этом сама себе и позволь мне помочь тебе. Позволь самой себе, наконец, быть той, кем ты родилась! Перестань бегать от истины и встреться с ней лицом к лицу! Стань Мадам! Вернись и забери то, что по праву принадлежит тебе! Это твоё место! Слова Роберта Голда, что он кричал в пылу их жаркого скандала, что есть силы лупя раскрытой ладонью по столу, проносятся в её голове подобно стае саранчи. Она устала, она бесконечно устала прятаться и жить чужой, не своей жизнью. Не этого ли, если разобраться, десять лет добивался от неё её бывший муж? Чтобы она работала офисным клерком и каждый вечер по нескольку часов стояла в фартуке на кухне, чтобы накормить их сына? Она делала это. Она жила так. И даже была счастлива, определённо была. Но вот одна прописная истина, которой никогда не могла научить её мать: она не была собой. Это всё была не она, пока настоящая Реджина, та, которая носила гордую кличку Мадам, чахла в её груди, умирая по белокурому ангелу, который оказался разменной монетой в её чёртовой жизни. Который превратился в руины костей, разбившись о борт корабля её жестокости. — К чёрту, — её голос низкий, рычащий; гремит в груди и прокатывается эхом по пустому пищеводу. — Это моя женщина. Это моя жизнь. Она хватает ручку и ставит размашистую подпись в соответствующей графе бланка. В пустой столовой со стула встаёт уже не мисс Миллс, мать-одиночка и работник мэрии Сторибрука. В пустой столовой со стула встаёт Мадам, великолепная укротительница тигров, которая снова бросает вызов всему миру и приседает на корточки, терпеливо собирая в ладонь осколки фамильного сервиза.

    Читайте также:  От чего зависит цвет мякоти арбуза

    Источник